– Молчишь, – хрипло рыкнул старик. – Помощи от тебя ноль. Чего тогда плетешься? Тогда проваливай! – Господин не сдвинулся с места. – Пиздуй, я кому сказал! – гаркнул Вырей, сделав в направлении господина несколько быстрых шагов.

Тот торопливо отскочил, укоризненно взглянув на старика, но Вырей не раскаялся и не проявил дружелюбия.

– Пиздуй-пиздуй, – пробормотал он куда тише. – Раз не хочешь сказать. Приходи, как захочешь, а раньше – нечего, вот что. Понял меня? Понял?! – крикнул он вслед господину, неохотно шаркающему штиблетами.

– Сколько еще жить? – Вырей побрел дальше, к оживленной улице Мира. – Все одно. Как в остроге. Насточертело. Опостылело. Хоть мыслю бы новую, да откуда ж ей взяться, новой, коли жизнь старая. Пусть бы меня, дурня, насмерть тогда завалило. Осьмнадцать лет, да в радость. И не помереть по-человечьи. Кто потонул, кто разбился, кого удар хватил, – передразнил он тетку из толпы. – Чем я хуже них?

Он влился в деловитую толчею центральной улицы и уже через полминуты стал незаметен, неотличим, будто Чудный обнял его чуткими длинными руками и спрятал у себя за пазухой.

День еще не устал, и город, пообедав, вернулся к работе, а Ольга еле волочила ноги. Чем ближе подходила она к редакции, тем тяжелее давался ей каждый шаг. Сейчас она зайдет в знакомый подъезд, поднимется на второй этаж и ступит в коридор. Когда ей было шестнадцать, пол там был все еще паркетным, хоть уже и без следа лака, с протоптанными дорожками и выпадающими плашками, в дырах от которых немедленно скапливался мусор. Ольга перебиралась то за один рабочий стол, то за другой, уехала учиться, вернулась, родила Никитку, вышла на работу, ее взяли на полную ставку, и у нее наконец-то появилось собственное, отдельное рабочее место. В паркете к тому времени было уже больше дыр, чем плашек, и его сняли. Сотрудники бегали по свежему линолеуму с рисунком ромбами, протаптывали дорожки, стирали коричневый орнамент у входов в кабинеты. Ольга переехала в небольшой кабинет, стала заместителем главреда, сошлась с Шуриком, потом разошлась. На пожелтевшем линолеуме в конце концов протерлись и ромбы, его заменили другим, в светлый рубчик под дерево. Последние несколько месяцев Ольга ходила по нему дальше всех, в конец коридора, к кабинету главреда. Сегодня ей придется вернуться в общую корреспондентскую, где, быть может, свободен какой-то стол. Здесь все услышат, как Шурик называет Ольгу Жопсом, и каждый усмехнется, не особо скрываясь.

Ольга оглянулась по сторонам: на безмятежных туристов, с началом сезона съехавшихся в Чудный, на веселую молодежь в предвкушении каникул, на небрежно одетых пенсионеров, выскочивших за хлебом или в гастроном. В витрине любимой кофейни «Чудеса» ухмылялся румяный бублик. Казалось, даже он с насмешкой смотрит на бывшую главную редакторшу. Ольга свернула за угол, подальше от недобрых взглядов.