– Какую? – Огарёк насторожился. Серьги в его ушах качнулись, поблёскивая.

С довольным видом я ухмыльнулся.

– Они оставят меня в покое и не станут оспаривать моё правление. Не будут настаивать на наследнике и бросят искать отпрысков Страстогора. Я избавлю Княжества от напастей в обмен на свой покой.

Ветки в моей груди вновь заскреблись, напоминая, что времени у меня осталось немного. Я понятия не имел, что станет со мной после – останусь я человеком или обернусь лесовым и забуду всю свою жизнь? Я хотел напоследок хоть немного побыть истинным князем, а не тем, у кого шепчутся за спиной.

– Звучит неплохо, но ты не потянешь. Уж прости, Кречет, но пока что все волнения грозят только Холмолесскому, ну разве что Царство – ещё и Средимирному. Мохот, Изгод и Ягмор оставят вас с Пеплицей вдвоём разбираться.

– Но если мы с ней не станем ничего делать, куда пойдут царские и степняки? Верно, дальше, в Чудненское и Солоноводное. Этого никто не захочет.

– Попроси хотя бы привести по войску, – предложил Огарёк. – Нужно дать бой сразу всем врагам. Стравим Царство и степняков на Перешейке. Пускай грызутся.

Я думал, что ему ответить, но тут моё внимание привлёк гул, доносящийся снаружи: будто во дворе надрывались десятки глоток разом. Огарёк тоже насторожился и кивнул:

– Идём.

Мы вышли на площадку второго яруса. Я не сразу понял, что происходит: княжий двор был похож на рынок в базарный день, только в разы шумнее и буйнее. Ворота оказались открытыми настежь, одна створка висела на петле; стрельцы и дружина сновали багровыми пятнами и пытались мирно угомонить людей, но народ безумствовал.

Людское море гудело, кричало, выло, трясло кулаками и вилами, вскидывало руки, сложенные в мольбе, прижимало к груди детей и узлы с пожитками. Лица были искажены яростью, отчаянием, страхом, перепачканы сажей и даже кровью. Они выкрикивали моё имя – оба имени, и соколье, и княжеское, а сливаясь в один бесконечный вой, имена переливались отчаянием, надеждой, мольбой и требованием.

– Что они от тебя хотят? – прошептал Огарёк за моим плечом.

– Чего бы ни хотели, я дам им это, – пообещал я и вскинул руки над головой. Постепенно шум стих, будто унялся ветер, угаснув до едва слышного ропота.

– Если нужда пригнала вас на мой двор, к моим окнам, значит, дело действительно серьёзно. Я вижу горе и злость, так говорите же, что вас привело. Я вас слушаю.

Я говорил чётко и громко, так, чтобы услышали даже у ворот. Люди притихли, стали передавать друг другу мои слова и кивали подбородками, ждали, что скажу дальше. Я воспрял, выпятил грудь: слушают, значит, не выгонять меня пришли и не сжигать терем, а разговаривать и просить.