– Я очень надеюсь, что ты всё-таки знаешь, что делаешь, – простонал Огарёк.

Перегнувшись через перекладину, я вглядывался в каждое лицо, обращённое ко мне. Меня могла достать стрела или нож, пущенные из толпы, и я хотел показать: вот я, ваш князь, стреляйте, если хотите. Но никто не стрелял.

Медленно, сперва едва слышно, потом громче и громе, как гул далёкого дождя, накатывал звук: они повторяли одно-единственное слово.

Я выпрямился, прислушиваясь. Шум нарастал с каждым мгновением, и вот уже вся толпа ревела моё имя:

– Лерис!

– Лерис!

– Лерис!

Я благодарно улыбнулся им и осенил собравшихся треугольником Серебряной Матери.

Падальщица

Ещё никогда я не чувствовала себя настолько колеблющейся. Между Царством и Княжествами, между своими и чужими, между самой собой и Лерисом Гархом. Да, я заслужила худшей доли – я едва не убила его. Едва не убила мужчину, которого успела полюбить. Одна моя часть жалела меня, а другая жаждала более сурового наказания.

Скажи мне раньше, что я окажусь зимой в Княжествах, без тёплой одежды и без крыши над головой, я бы подумала, что таким образом встречу свою смерть – замёрзну в сугробе, а весной крестьяне найдут то, что оставят от меня лисы и собаки. Но жажда жизни оказалась сильнее, я разжилась сапогами (по правде сказать, стащила их в одном дворе), меховым плащом (попал ко мне тем же способом, что и сапоги), купила шапку и нож на торгу, сбив цену почти в два раза, и, в общем-то, неплохо перебивалась.

Я занялась тем, что у меня получалось: падальщичеством и целительством. В первом случае мне платили деньги, во втором – кормили и пускали переночевать в тёплые избы или на скотные дворы. И то и то было неплохо, если соблюдать осторожность.

Я лечила детей от кашля, стариков от язв, крестьян от ран и переломов. Однажды я даже вернула зрение слепому – глаза его заволокли бельма, но я не чуралась своей ворожбы, потому что чувствовала: после того, как я исцелила странные раны Лериса, сил во мне стало больше, пусть и плата за их использование оказывалась жёстче. За слепого я взялась по простой причине: скучала по Огарьку. После ворожбы у меня не просто шла кровь носом: бывало, накатывало такое болезненное и гнетущее оцепенение, что мне казалось, будто сердце вот-вот остановится и меня саму уж точно никто не исцелит ворожбой. Я отдавалась этому занятию со злым неистовством, ныряла, как в прорубь, навстречу обжигающе-ледяной воде. Мне хотелось приносить пользу, раз уж я застряла в чужих землях. Приносить пользу и учиться ворожить так, как не умел никто другой.