На меня обрушилось понимание: я не тот, кого они просили княжить. Я не то, что они желали своим семьям. Я – князь-чудовище, а чудовищам не место в теремах, их место – на цепи, в остроге, в канаве или глухом лесу. Они просили княжить Лериса Гарха, а кто я такой, с этими ветками, раздирающими грудь? Во что я превратился? И что мне сделать… с собой?

На какой-то миг мне захотелось разжать руки, ступить на ограждение и спрыгнуть вниз, прямо в бушующую толпу. Пусть судят меня сами за сожжённые дома, за угнанную скотину, за обесчещенных женщин. Пусть судят, пусть рвут и колют, поделом князю-чудовищу, превратившему своё княжество невесть во что.

И я почти сделал это, разжал руки и едва не перекинул ногу за ограждение, но тут Огарёк изо всех сил рванул меня назад, и я упал спиной к его ногам. Из ушей словно вынули что-то мешающее, и я едва не оглох от звуков, волной обрушившихся на меня.

– Ты, безумец! Что ты творишь?!

Огарёк тряс меня за плечи и, я уверен, с радостью отхлестал бы по щекам. Я вдруг понял, как перепугал его: голос сокола срывался, вытаращенные глаза блестели от слёз. Мне стало стыдно. Я поднялся, отряхнул одежду и крепко, до хруста обнял Огарька. Он опешил на миг, но тут же стиснул меня в ответ, прижался всем телом.

– Не пугай больше так, Кречет, – прошептал он и всхлипнул. – У тебя сделался такой взгляд… Будто ты сейчас разорвёшь их всех до единого или сам себя разорвёшь. Не делай так больше, слышишь? Не делай, прошу.

– Не буду, – пообещал я и мягко отстранился. Решение пришло само собой – такое простое, что казалось невероятным, что я мог думать о чём-то ином.

Я сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. Не сразу, но свара угомонилась: дружинники держали особо буйных, заведя руки им за спины. Некоторые лежали на земле: растоптанные или поверженные тяжёлой рукой. Я старался не смотреть на них, чтобы вновь не погрузиться в пугающий ступор.

– Я – Лерис Гарх, князь Холмолесского, владелец Горвеня, – крикнул я зычно, так, что самые упрямые голоса затихли. Десятки глаз обратились на меня, и я немного ободрился. – Я признаю, что допустил ужасное. Не подобает князю так обращаться со своими людьми. Я был не прав и исправлю это. Сам. Дайте мне два семиднева: не останется в Холмолесском ни навей, ни степняков, ни проповедников.

Повисла вопрошающая тишина. Наверняка каждый хотел узнать, как именно я собираюсь выполнять своё обещание, но больше ничего я не мог им сказать.

– Вам остаётся поверить мне, как вы однажды уже поверили, – добавил я уже мягче, не повелительным тоном князя, а голосом простого человека, который просит об услуге.