Я могла бы вернуться на Перешеек, к своим. Могла. Но боялась.

Боялась, что меня назовут предательницей, раз могла убить князя, но не сделала этого. А ещё царь сам благословил меня сеять веру в Милосердного – как ещё её сеять, как не ворожбой?..

В один из вечеров я легла в амбаре. Меня мутило, вдобавок от холода ломило кости. Со мной что-то было не так. Засыпая, я слышала скрежет и чей-то далёкий вой, ощущала противный затхлый ветер и болотистый запах. Я редко плачу – не проронила ни слезинки по Аркелу, лишь Лагре удостоился нескольких минут яркой скорби и многих дней – глубокой, но теперь я часто замечала, как глаза становятся мокрыми. Это Княжества ломали меня – понимала я. Вгрызались в сердце и пускали тонкие белые корешки, и иногда в кошмарах мне виделось, будто внутри у меня такие же мерзкие шевелящиеся ветви, как у Лериса. Теперь, когда я осталась совсем одна, мной оказалось гораздо проще овладеть.

Я ворочалась с боку на бок. Сено пахло сыростью, по моему лицу ползали мелкие пауки, спрятавшиеся в амбар на зиму. Одно утешало: я не зря моталась по крошечным деревням, мой кошель всё-таки делался всё тяжелее. Я рассчитывала, что весной обстановка станет поспокойнее, я смогу увидеть проснувшихся нечистецей, набраться у них ворожбы, а затем благополучно отправиться домой. Только вот сосало под ложечкой: «А что ты называешь домом, Ивель? Каморку под крышей? Или отчий особняк, где тебя поспешат выдать замуж за богатого старика, лишь бы все скорее забыли о твоём взбалмошном нраве?» Стоило вспомнить лица родителей, как стало ещё хуже. Я скучала по ним – каждый день своего пребывания в Княжествах, но старалась загнать свою тоску куда-то вглубь. Отец точно не захочет меня видеть – если бы я не провела Аркела на маскарад, Лагре остался бы жив. А мама… мама была бы рада, если бы я когда-нибудь вернулась. Мне хотелось бы в это верить, но сейчас я снова запретила себе думать об этом. Сейчас главное – не замёрзнуть тут насмерть, а ведь зима только началась. Да и нечистецы уже волновали меня немного меньше, на первый план вышла забота о самой себе.

Я почти решила, что больше не стану тянуть и отправлюсь в Царство сразу же, как только станет слышно о новых войсках Сезаруса, стянутых к границам. Так я смогу скорее отыскать Раве и оказаться среди своих.

Иногда мне встречались проповедники из Царства. В моей груди становилось теплее, когда я слышала, как они рассказывают о Милосердном – будто Ферн передавал мне привет. С каждым разом они собирали всё больше зевак, да и слушали их внимательнее, уже без недоверия, а с интересом и детской радостью в глазах. Проповеди о Милосердном стали для людей чем-то вроде сказок – не на ночь, а среди морозного дня, но оттого не менее желанных.