– Я здесь, дедушка, – ласково прошептала она, поцеловала старика в лоб и щёки, прижалась к его горячей коже. – Я вернулась.

Барсук заплакал, и Дара тоже.

– Что с тобой сделали? Что случилось?

– Меня ж даже не мечом, Дарочка. Я слишком стар, чтоб они на меня силу тратили. Нет, это всё огонь, будь он неладен. Я, старый дурак, полез в хлев к Жито, хотел корову вывести. Да вот…

Дара обернулась к Ждане.

– Посвети, – велела она мачехе.

Женщина поднесла лучину, и тогда Дара смогла разглядеть обожжённые руки Барсука.

– А отец?

Барсук хотел ответить, но не нашёл в себе сил. Он устало закрыл глаза, тяжело дыша.

– Его конь затоптал, – сказала Ждана. – Но это к лучшему… всё ж не в рабстве.

– Мужиков всех, кого поймали, угнали, – пожаловалась плаксивым голосом бабка Малуша.

– И батю тоже, – добавила дочка старосты.

В избе поднялся плач, запричитали на разные голоса, а Дара, злясь всё больше, посмотрела на изувеченные руки Барсука. Она подняла грязную, всю в багровых разводах простыню, и с ужасом увидела, что не только руки, но живот и ноги старика оказались изуродованы огнём.

Не выдержала, прикрыла простынёй обожжённое тело и вдруг заметила, как зашевелились губы Барсука. Сквозь гвалт, поднявшийся в избе, невозможно было расслышать ни слова, и Дара нагнулась ниже.

– Как же ребёнку без матери… один как же я…

– Он бредит, – произнесла Ждана. – Весь день так бормотал, – она положила руку на лоб Барсука. – У него жар.

Мачеха сняла тряпицу со лба Барсука, намочила и положила обратно.

Дара облизнула губы, стало солоно во рту.

Дед затрясся от холода, лёжа на тёплой печи, и Ждана поспешила накрыть его своей шубой.

В доме стоял невыносимый шум, и каждый, причитая, делился своим горем, и для всех оно было общее, кроме Дары.