Порой Горяй становился чудным и задумчивым, говорил сам с собой, бормотал что-то себе под нос и будто даже слышал, как кто-то отвечал ему из разных углов комнаты. Дара сначала подумала, что с ним общались духи, но как ни приглядывалась, она не заметила ни одного.

– Ты родилась столь странной или стала после? – спросил Горяй, отвлекаясь от своих записей.

Дара нахмурилась, вжала голову в плечи, будто нахохлившаяся ворона. Отвечать ей не пришлось, Горяй продолжил сам:

– Какая яркая у тебя сила. У чародеев она обычно похожа на свечу. Ты видела такое у других? У меня? – Дара кивнула, но Горяй будто и не заметил, хотя смотрел прямо на неё. – Приглядись и поймёшь, насколько ты иная. Может, поэтому леший и выбрал тебя. Или ты стала такой благодаря лешему? Злата никогда не говорила.

Дара не знала точный ответ. Или не желала знать.

Всё время, что она оставалась слабой, Дара не выходила из покоев, не разговаривала ни с кем, кроме чародея, и ничуть от этого не страдала. Когда ей стало лучше и Горяй решил, что больше не было необходимости следить за её самочувствием целыми днями, то Дару поселили в просторную светлую ложницу по соседству. Никогда в жизни она не видела столь богатого убранства. Потолки и стены княжеского терема были украшены дивными узорами, на полу лежали мягкие ковры, а широкую постель застилали шкурами диких зверей.

Дару угощали вкуснейшими яствами и напитками, каждый день на столе стояло мясо, что для дочки мельника казалось невиданной роскошью.

Гостью облачили в дорогие боярские одежды краше тех, что она носила в Ниже. Ей надели перстни на пальцы, а единственную изумрудную серьгу вынули из уха.

– Разве носят девицы одну серьгу? – удивились служанки и достали из ларца золотые украшения на замену.

Короткие неровные волосы служанки заплели так умело и искусно, что, глядя на себя в мутное серебряное зеркало, Дара с удивлением заметила сходство с княгиней Ириной. Но княгиней она себя не чувствовала. Ей было неловко ходить в длинных одеждах, она путалась в рукавах своего убранства, а перезвон височных колец скорее раздражал, чем завораживал.

Её походка стала неловкой и тяжёлой. Дара самой себе казалась нелепой. Как-то раз на ярмарку в Мирную зашли скоморохи и ради забавы одели поросёнка в платье. Дети тогда смеялись над нелепым животным, и Дара тоже смеялась, а теперь почувствовала, что мало чем от него отличалась. Не каждому шло боярское платье.

Дару никогда не учили ходить так плавно, как это делали знатные женщины, она не привыкла к украшениям и шелкам. Она была всего лишь дочкой мельника.