– В-вы… – Варвара вновь зарыдала. – К-куда?!!

– Вам здесь оставаться… нельзя – Какой странный был всё же у него голос. – Прошу… уходите.

– Отчего же, ежели смотритель ме…

– Будут другие! – рявкнула тварь. Тварь ли? Учитель? – Яд…

Яков-не-Яков зажмурился, трясущимися пальцами касаясь зияющей раны в ноге.

Маришка с трудом оторвала взгляд от сизого Настиного лица, и резко повернула к Варваре голову. И успела заметить, как едва порозовевшие щёки той вновь сделались пепельными.

«Она на себя опять не похожа», – отстранённо отметила про себя.

– Что? – слова Варвары сочились причудливой смесью недоверия и… ужаса. Маришка отвернулась. – Я не понимаю. Не понимаю!

Варвара вдруг резким и ломаным движением поднялась на ноги. Подскочила к решётке, к которой с другой стороны прислонился учитель, и что есть силы тряхнула её. Голова Якова безвольно ударилась о железные прутья.

– Что всё это?! – Варвара вытаращила глаза, будто полоумная. – Что?!

– И-император, – с трудом выдохнул учитель.

Маришка снова смотрела на Настю. Её огромные, просто огромные глаза так и притягивали её собственные. И всё вокруг подёрнулось маревом. Голоса зазвучали глуше.

Настя гордилась своими глазами. Говорила, мол, они – самое лучшее, что у неё есть. Разумеется, Маришка так не считала. Лучшим в подружке было всё. Абсолютно. И так думали все. Мальчишки всегда одаривали её заинтересованными взглядами, девочки – немного оценивающими. Ею нельзя было не любоваться. И Маришку это порой так задевало. Едва ли ей хоть когда-нибудь удалось бы заполучить хоть половину подобных взглядов.

Маришка годами выгрызала себе местечко в их сиротском «обществе», Настя же обзавелась приятелями, проведя в приюте меньше суток. Маришку обижали всё детство, тычки и насмешки сошли на нет, лишь когда она подросла. Но только подружившись с Настей, она избавилась от них почти насовсем. Только ежели не брать в расчёт неугасающий Володин интерес. Он-то никак не собирался отлипать.

Настя гордилась своими глазами. Говорила, мол, они – самое лучшее, что у неё есть. Так и было. Вот только сейчас… Сейчас её глаза почему-то чернели. Тёмная плёнка заволакивала радужку, пожирала белок. Маришка наблюдала за тем, не в силах шелохнуться. Не в силах отвести взгляд.

На Настином лбу проклёвывались щели. Две над одной бровью и две над другой. Они ширились, края расползались, уступая место чему-то… тоже чёрному. И блестящему, мокро и сахарно, как ярмарочный петушок на палочке.

Глаза. Это были глаза. Лишние две пары, будто… будто у паука.