– Что вы?

– Ничего. Я ничего не сделала. Хотя могла.

– Вы испугались. Любой бы испугался на вашем месте и предпочеёл сделать вид, что ничего не видел. Вас бы тоже убили, если бы вы рассказали кому-нибудь.

– Я знаю, но… Госпоже Рен, наверное, было так страшно! Бедная, бедная девочка. Бедный мой господин, что остался без неё! Они так любили друг друга, а я…

– Эти несуществующие письма, рассказы о скором возвращении Рен, а затем то, что вы якобы видели её в коридоре… Вы пытались напугать госпожу Акане, чтобы она во всём созналась? Подыгрывали лжи, но тем самым ложь и раскрывали. Да и мне с учителем, где искать, подсказывали, – произнесла Кёко мягко, по-прежнему лёжа в ворохе одеял, пошитых из овечьих шкурок. – Вы очень храбрая для обычной служанки. Спасибо вам за помощь.

Напряжённые плечи женщины расслабились, но лишь немного. Она опустила голову, шмыгнула носом не то в знак согласия, не то потому, что плакала беззвучно, и слегка кивнула. Кёко больше не стала ничего говорить и ни о чём спрашивать, иначе это было бы сродни тому, чтобы давить пальцами незаживающую рану. Она слишком хорошо знала, как дорого обходится трусость и желание помочь, когда ты помочь не можешь. Шрамы от такого никогда не сольются с кожей, всегда видны невооружённым глазом будут, прямо как те, что на ладонях Кёко. Она внимательно вглядывалась в них, пока старшая служанка вытирала рукавом лицо и раздвигала сёдзи.

– Надеюсь, Рен больше на меня не сердится, – прошептала сна.

– Она и не сердилась, – ответила Кёко ей вслед. – Рен добрая. И следующая её жизнь тоже будет доброй. Всё и у неё, и у вас в замке теперь будет хорошо.

Кёко не врала. Когда служанка ушла, она снова сомкнула веки, чтобы дать зрячему глазу немного отдохнуть от яркого света – в комнате было так солнечно, что ей даже ненадолго показалось, будто она и вторым глазом теперь видит. Кёко уже ощущала, что замок тих и спокоен. Воздух больше не трещал, как во время грозы, и слуги не разносили тревогу, как заразу, – даже в их скольжении за сёдзи чувствовалась лёгкость. Где-то слышался смех. Они словно выздоровели вместе со своим даймё, и жизнь – нормальная жизнь, здоровая, обычная, – журчала как река. Громыхали поварёшки, плескалось в кадке бельё, скрипели джутовые верёвки на улице, где это бельё развешивали. Кёко невольно вспомнилась родная усадьба, и от этого она чуть снова не провалилась в сладкий послеобеденный сон, хотя, казалось, выспалась. Просто, наверное, в желудке стало слишком тепло после того, как она слопала всю курицу с рисом. Кёко скинула с себя тяжёлые шкурки, перекатилась на спину, раскинулась, позволяя свежему воздуху проникнуть под её дзюбан.