Кёко всё ещё не могла кричать, но попыталась. Резко бросилась вперёд, протянула руки, уверенная, что в этот-то раз она точно поймает пушистого злодея, кем бы он ни был на самом деле… Но вместо этого она упала куда-то в очередной раз, закружилась, провалилась сквозь пятнистую шкуру, сквозь изломанные ветви деревьев и любимые Рен цветы, а затем сквозь мир и нити, что его сплетали, и – оп! – на другую часть двора. Ночь за это время сменила день, а день – ночь, и на горизонте разлилось зарево рассвета, туманно-жёлтого, как молоко с маслом. Высокие замковые ворота, распахнутые настежь, словно протягивали руки навстречу восходящему солнцу. В их беззубом рту возвышался Странник, повернувшийся к замку спиной, а лицом – к кромке леса, откуда пахло бриллиантовой росой. Пионом распускался его янтарно-золотой оби, и явь со сном опять смешались.
Странник и Кёко каким-то образом смешались тоже.
Сердце в его груди стучало так гулко, – вот Кёко будто бы в собственной груди ощущает его стук, – а шум крови в висках походил на морской прибой, хотя она никогда вживую его не слышала. Ей даже померещилось на мгновение, что она отныне сам Странник и есть, что просочилась ему под кожу, обрядилась в неё, как в чужое кимоно. Чёрные кудри щекотали плечи, круглые жемчужины-серёжки блестели в непропорционально острых ушах. Нефритовые глаза в лес смотрели и этот же лес в себе отражали, прямо вместе со всяким диким зверьём, бурым медведем и притаившимся в глубине чёрным лисом. Горло дёргалось, Странник часто сглатывал, а следы под платформой его гэта на земле уже провалились, глубокие-глубокие, прямо как выбоины – такие появляются, если человек стоит на месте несколько часов кряду. Стоит, смотрит и мучается…
Это точно были не мысли Кёко. Возможно, и не мысли вовсе. Но зов, порыв, подкреплённый твёрдым взвешенным решением… А затем растаявший, как вуаль тумана на заре, в которой Странник собирался раствориться, покинув замок незаметно для всех других на пару со своим лакированным коробом. Ибо обещать присматривать и нести ответственность не одно и то же. Ибо учить и защищать, заботиться и вести за собой, быть кому-то наставником, другом… Всё это Идзанами ему не дано.
И всё-таки… Вдруг он ошибается? Может, ему лучше остаться? Поводов для этого ведь много. Невидимая призрачная рука, цепляющаяся за его янтарный оби. Витражный цукумогами с трещинкой поперёк крыла, который тоже осуждающе жужжит у него над ухом с самого вечера. Пересоленный рис, комки которого он так и не смог соскрести со дна своего чугунка… И щуплый, завёрнутый в несколько слоёв дышащий свёрток, оставшийся в покоях под крышей и не шевелящийся уже десятый день.