«Нет, нет. Я поступаю правильно. Они за ней присмотрят», – сказал Странник себе и тут же сам на то ответил: «Но не так хорошо, как присмотрел бы я. Без Рен нужных лекарств не знают, порезы на ладонях хоть и старые, но у таких-то лекарей и те загноятся, не говоря уже об остальном».

«Ёримаса будет недоволен. Нельзя ей позволять столь безрассудно духов упокаивать, тратить много ки, с мононоке в один сосуд сливаться. Вообще заниматься оммёдо нельзя», – сказал себе Странник опять и опять же принялся с собой спорить: «Но она всё равно не угомонится, даже если в Камиуру вернётся. Не дай ками пойдёт в другие дома оммёдо, а там ей за такой талант быстро снимут голову с плеч, как только поймут, что к чему».

«Моя работа – изгонять мононоке», – повторял Странник себе изо дня в день, из столетия в столетие, и впервые следом за этим прозвучало что-то ещё: «Но быть ей учителем… Это приятно».

И, вздохнув, опустил лямку короба с плеча, а вместе с ней свою голову, позволяя кудрям с круглой бронзовой бусиной упасть ему на глаза и скрыть в них трещащий от сомнений лес. Затем Странник выпрямился, развернулся… И посмотрел на Кёко, что вдруг отделилась от него и снова стала собой, прямо в упор.

– Кёко, – прошептал он нежно. Его взор в её взоре, его дыхание в её дыхании, его губы на её губах. Вот только всё эфемерное, зыбкое, совершенно неуловимое и прозрачное, кроме разве что слов: – Я же велел больше не подслушивать. Возвращайся сейчас же назад в своё тело!

«А?»

И явь от неяви тоже отделилась, как масло от воды. Что-то толкнуло её в грудь – не сам Странник, нет, но его приказ, – и не стало круговерти из воспоминаний, чужих мыслей, чужих страхов и сомнений, плеяды комнат, по которым Кёко всё это время наворачивала круги, сама того не понимая, как прежде наворачивала их в своём подсознании, пока то не выпустило её наружу. Только это «наружу» оказалось даже слишком, ведь из-за этого теперь…

– Её дух всё ещё блуждает, – сказал кому-то Странник. – Из замка зачем-то вышла. Встретил её прямо во дворе, представляешь!

– Хи-хи, привязалась к тебе, да так крепко, посмотри.

– Это не повод для веселья, Нана. Если вдруг заблудится…

– Не беспокойся, не заблудится. Она уже здесь, вернулась. Жар сошёл.

Он замычал что-то себе под нос и сел на татами. Кёко поняла это по тому, как шевельнулся пол, на котором она лежала. Ох, наконец-то она вновь чувствовала что-то, что было ей понятно и не напоминало сумасшествие! Даже будто бы ощущала собственные руки, лежащие под безобразно мягкой подушкой. Всё ещё слишком неподъёмные для ослабшего, только-только вернувшегося в тело духа, но уже свои родненькие.