И это было всё, что она соизволила сообщить им о дворце, – остальное Кёко пришлось додумывать самостоятельно.

«Значит, чертоги – это внутренние помещения? Дворцы внутри дворца?» – принялась соображать она, вспоминая свой единственный визит в столицу – в сёгунат на синкай котай и башню даймё, в которых ничего подобного определённо не было. Как, впрочем, и такого количества бронзовых статуй – изображающих, конечно же, кошек с приподнятыми лапами, – выстроившихся вдоль обеих стен, словно ещё одно шествие. Искусно вырезанные арки походили на бумагу, а тончайшие завитки в них – на нераспустившиеся вишнёвые почки. Каждые пять шагов у Кёко на кончике языка завязывался очередной вопрос, но на шестой она неизбежно его проглатывала: Странник молчал, а значит, и ей следовало молчать тоже. Впрочем, он, судя по всему, был здесь не впервые, в отличие от неё. Ну не может человек, внезапно оказавшись в подобном месте, оставаться таким равнодушным, совершенно не крутить головой и только тереть платком свой сопливый красный нос!

Кёко почти страдала от того, что их ведут по дворцу так быстро и неумолимо, не давая возможности осмотреться. И всё же она заметила: чем ближе, как ей показалось, они к императрице, тем меньше вокруг становилось роскошеств и тем больше диковинок. В зале, похожем на нефы храмов, куда Мио в конце концов их привела, соединялись сразу все миры – и людской, и демонический; и восемь островов Идзанами, и земли, что лежали далеко за океаном. Здесь не было ни нефрита, ни золота, ни шёлковых картин и ширм, зато были стены цвета слоновой кости, подушки бархатные, расшитые жемчужинами, и широкие отрезы ткани, натянутые под куполообразным потолком, как паруса. И никаких сёдзи, даже фусума не было тоже: порог венчали полноценные врата, непропорциональные и изогнутые, как полумесяц, и раздвигающиеся сразу в обе стороны. С отсутствием окон хорошо справлялись светильники, как те, что встречались в коридорах, но ярче и ещё более странные, по форме похожие не то на чужеземные фрукты, не то на воздушных змеев. Весь зал напоминал шерстяной моток – переплетение перламутра с драгоценными камнями и тканями мягкими и лёгкими, как воздух; такой уютный, полный урчащих слуг и тяжёлого аромата смолянистых благовоний, что Кёко, как только она вошла, тут же начало клонить в сон.

Бодрость и волнение ей вернул вид пьедестала у противоположной стены, в центре которого она не сразу признала трон, как в самом зале не сразу признала зал не обычный, а тронный. Восемь ступеней вели к вершине, и восемь же ширм из махила, витиевато расписанных и восходящих по высоте, служили трону спинкой. Кошки, кошки, снова кошки – лесные и горные, песчаные и снежные, домашние и совершенно дикие, – лишь приглядевшись, можно было узнать в узорах ширм их фигуры, раскрытые пасти и переплетённые друг с другом хвосты. В дыме от расставленных в подножии курильниц то был уже не пьедестал, а туманная гора, где обитали хищники. Все они словно устремились к трону, теснили друг друга у императрицы за спиной, в то время как восьми кошкам всё-таки удалось с этих полотен выбраться. Выплавленные из серебра, они нависали над троном – и, щерясь, стерегли. Ибо та, что его занимала, кажется, глубоко спала.