Светлыми у неё были только глаза, подведённые сразу и красным, и чёрным, и золотым. Круглее, чем у всех жителей Идзанами; не добрые и не злые, будто бы неживые даже, стеклянные, зато изумительной красоты – два светло-жёлтых цитрина или же новорождённый огонь. Зрачки в них тоже когти напоминали, узкие-узкие.

– Почему на девочке жёлтое кимоно? – спросила вдруг императрица.

Тут же стало ясно, что и второго приветствия Странника она не расслышала. Вероятно, не расслышит и третьего. Зато императрица наконец-то заговорила, да и смотрела ясно, осмысленно, ещё бы чуть-чуть, и даже можно было бы сказать, что с любопытством. Прямо на Кёко, правда, которая робко подняла голову от пола, когда к ней обратились.

– Ты оммёдзи?

– Да, Ваше Величество.

– А почему на тебе красные хакама? – спросила вновь императрица. – Ты жрица храма?

Кёко стушевалась, не уверенная, кивать ли ей и в этот раз. Да и нужно ли было кивать в первый.

– Не знаю, Ваше Величество. Возможно, я и то и другое сразу, – ответила ей Кёко. – Или ничего из этого.

– Как тебя зовут?

Кёко покрылась холодным потом на спине, вспомнив наставления Странника о правде и ёкаях и судорожно примеряя на себя новые имена. У неё перед глазами буквально пронёсся целый их список, а затем само собой представилось, как Странник её бамбуковой хворостиной бьёт по хребту за то, что она по пути во дворец выбрать себе имя так и не соизволила и теперь подставляет их обоих. Поэтому Кёко выпалила первое, что пришло ей на ум – а ум у неё всегда был своеобразным:

– Моё имя Нана, Ваше Величество.

Странник, сидевший на полу рядом, вздохнул тяжело и умудрился выразить в этом вздохе всё, что о ней думал. Но Кёко правда считала, что имя хорошее: не только потому, что оно красивое и означает счастливое число «семь», в то время Кёко по жизни преследовала ненавистная девятка, но ещё и потому, что его она точно запомнит и не спутает ни с каким другим. А настоящей Нане знать об этом вовсе не обязательно.

– И почему ты здесь, Нана? – спросила императрица, моргнув так медленно, будто она вот-вот уснёт опять.

Странник открыл рот, чтобы повторить ещё раз, но не стал. Только постучал по своему колену пальцами так, чтобы Кёко это увидела, и слегка отклонился назад, мол, вперёд, у тебя это, похоже, лучше получается.

– Я здесь с учителем, Великим оммёдзи Странником, – ответила Кёко, почтительно опустив лицо в пол. – Мы пришли избавить вас от страшной напасти в лице неупокоенной мстительной души, мононоке.

– У меня во дворце завёлся мононоке?!

«Ну, теперь я точно надеру уши этой бесхвостой!» – подумала Кёко, попутно прикидывая, о чём ещё Мио могла им соврать, если соврала даже о том, что императрица в курсе происходящего. Нет, она определённо была не в курсе или, по крайней мере, успела обо всём позабыть: лицо её вытянулось, и та тоска, та беспросветная грусть, что даже золотую кайму на её кимоно делали тусклой и невзрачной, растаяли, как морская пена. Слуги её зашуршали в тенях и подушках, замяукали, тоже удивлённые чем-то. Вряд ли они не знали о мононоке, а значит, дело было в другом… Быть может, в том, как ожила колыбель из многослойного одеяния, как всколыхнулись все нижние кимоно и даже заскрипел кошачий трон, когда императрица приподнялась на нём.