– Я была права, – выдохнула Кёко. – Фарс.

Кайбё словно её услышал, и это сработало как заклятие. Он закатил глаза, забурлил, морда его растянулась и истончилась. Прямо из пасти, из-под искусственной шкуры и слоя кошачьего колдовства стали один за другим выпрыгивать все проглоченные коты. Один, второй, третий… Пока они всей толпой высвобождались, у Кёко как раз появилось немного времени, чтобы поорать.

– Вот какой спектакль ты на самом деле пришёл ставить и смотреть! Ты им всё это время подыгрывал, не так ли? Я понимаю, кошки чокнутые, но ты-то, лис, куда?! – вопила она на Странника, позволив себе забыть, кто здесь ученица, а кто учитель. Тот не только не останавливал её, но и даже муками совести не терзался, судя по тому, как вместо извинений прищёлкнул языком и принялся распутывать её волосы на макушке, мол, она похожа сейчас на «злое гнездо и из-за этого её невозможно воспринимать всерьёз». – Ты осквернил Тоцука-но цуруги! То божественное орудие, дарованное людям самой Идзанами-но микото, а не сэнко ханаби[89], чтобы гоняться с ним наперевес за этими оболтусами! Почему ты сразу не сказал, что никакого мононоке в кошачьем дворце нет и в помине? Ты должен был сказать!

– Хм, странно. Ты точно внучка своего деда? Такая скучная. – Странник изобразил разочарованный зевок, наконец-то оставив её волосы в покое. После него те запутались ещё сильнее, и теперь Кёко не видела его лица, потому что чёлка превратилась в сплошной колтун. – Ладно, чтобы ты не дулась на меня, как рыба-фугу, я скажу: я понял, что никакого мононоке нет, уже под утро, когда всю ночь без толку по замку пролазал, а потом наткнулся на этих незадачливых актёров и увидел, как они пытались в какой-то ящик влезть. Только чёрные коты, потому что тогда шкурка не просвечивает. – Он махнул рукой на целую, уже выбравшуюся из пузыря гурьбу. – В Танабату привели, потому что любимый праздник их императрицы, для которой всё и затевалось. И что значит, я тебе не говорил?! Я ведь сказал, что сказания три будет! Это оно, третье, о дворце императрицы кошек, и есть.

Странник снова ощерился, деловито сложил руки на груди, но Кёко, невзирая на все объяснения, продолжила кукситься. От всей этой кошачьей чехарды с перевоплощениями и интригами у неё уже голова шла кругом. Оглянувшись и мельком пересчитав радостно машущие хвосты гостей и бывших зрителей, Кёко уже даже не сомневалась, что как минимум половина из них тоже была в курсе грандиозной постановки. Как по щёлчку, они замолкли, когда вдруг поняли, что императрица до сих пор тиха, не радуется и не хвалит их. Та дюжина, что несла за представление ответственность и уже покинула свою марионетку, тут же пала ниц. Лишь Кёко и Странник стояли прямо и осмеливались смотреть в бесстрастное, бледное лицо Джун-сама, выжидая, как и когда оно изменится. Именно с таким лицом она восседала на своём троне, когда они пришли, и, должно быть, все двадцать лет до этого.