– Я давно наблюдаю за миром. За человеческой жизнью. За смертью. И кое-что про нее поняла. Обмануть смерть нельзя. – Она взяла блюдо, в которое до того смотрела, выплеснула воду и принялась сцеживать в него влагу со своих длинных волос. – Но можно замедлить. Смерть жесткая, но не жестокая. Ей все равно, кого забирать.

Отец Тёмки был биологом. Я училась на экономе, он на биофаке. Сгинул потом в очередной экспедиции… Ушел и не вернулся. Так вот, он часто говорил: «Человек – это набор инстинктов, и ничего за тысячелетия в нем не меняется. В каждого родителя встроен главный для эволюции инстинкт – материнский. Природа дала его людям, чтобы, если доведется, взрослый заступил место маленького, дал ему шанс». – По мере того как блюдо перед ней наполнялось жидкостью, я постепенно понимал, к чему она клонит. – Я сделала для Тёмки что могла. Сначала отдалила от себя, отдала на воспитание тому, кому доверяла. А толку? Все равно он сошелся с Летней Девой. Впустил в себя эту дрянь… Часть души Веры. Я же видела ее, видела, что с ней что-то не так. Но вовремя не распознала. А потом стало поздно.

– Она сама не знала всей правды, – сказал я на автомате.

Осенняя Дева вздохнула, не отрывая блеклых глаз от деревьев. Покачала головой.

– Что я должен сделать, Дарина? Чего ты хочешь?

– Спаси моего сына.

– Так он жив?

Быть такого не может. Я своими руками сломал ему шею. Но при Дарине сказать этого не решился.

– Ты сам скоро все увидишь.

– Дарина, скажи… – Я наконец набрался смелости спросить про Катю, но она легко коснулась моей руки кончиками пальцев. Деревья вокруг поредели, и на меня вместе с дождем рухнуло бело-голубое небо.

* * *

Я проснулся разом. Открыл глаза, и реальность тут же придавила катком. Стало одновременно больно и тяжело. Спустя полминуты я понял, что тяжело мне от давивших на плечи клешней Петровича. Он посветил тонким фонариком мне сначала в один глаз, потом в другой.

– Привет, боец. С возвращением.

Я лежал на том же операционном столе-кушетке, на котором заснул. Под головой появилась подушка, кто-то накрыл меня одеялом. Поперек живота будто положили кочергу, и она медленно нагревалась.

Петрович пощупал мой пульс и отпустил руку.

– Как ощущения?

– Как у нашпигованной утки. – Я прочистил горло. Нашел взглядом единственное окно в операционной – там до сих пор светило солнце. Значит, прошло не так много времени. – В первый раз, что ли?..

Петрович сунул мне под нос градусник.

– Меряй.

– А…