А пока… Проводник замолчал, с видимым удовольствием прислушиваясь к ровному дыханию мальчонки и любуясь розовым цветом его ровненького тела.

— Жить будет, — приговорил он, потом нахмурился, словно вспоминая о чем-то, резким движением сдернул с королевского плаща Булавку Эксара.

Король не успел ни удивиться, ни возмутиться. И даже испугаться за только что спасенного ребенка не успел. Лишь следил, как проводник твердыми, безжалостными штрихами выцарапывает на нежной коже, смахивая проступающую кровь, копию собственной татуировки: перевернутый треугольник и стрелу. Младенец заверещал от боли и обиды, завопил, как добрый боевой рог, усиливая безумство колотящих в двери женщин, а потом смолк, лыбясь и пуская пузыри под теплыми руками Эйви-Эйви.

Денхольм скептически осмотрел мальчугана.

— Эти отметины останутся у него на всю жизнь, — с долей претензии заявил он проводнику, прилаживая на место заветную булавку.

— За тем и ставил, — пояснил смертельно уставший Эй-Эй, вытирая руки о пеленку. — Но Той, За Которой Нет Трех, он служить уже не сможет. Никогда, хотя это очень неопределенное и долгое слово.

Его наметанный глаз вычислил наконец огромную бутыль с вином, и, теряя остатки разума, старик шагнул к желанной цели… Удар настиг его на хрупком пороге блаженства первого опьянения, жестокий, расчетливый удар ниже пояса.

Король попытался кинуться на помощь и наткнулся на невидимую, но прочную стену, бессильно наблюдая, как неторопливо и обстоятельно убивают его проводника.

Эй-Эй и не думал сопротивляться, лишь бормотал, словно бредил:

— Недостойный тебя удар, между прочим… Ну-ну, позабавься, порезвись, Свояченица Скука кого хошь одолеет! Ну что ты пристал ко мне, скажи на милость? Неправда, не хотел я идти, дура эта старая прицепилась… Ну и что, говоришь? Раз взялся, должен довести до конца… Нет уж, о моем конце не мечтай, обойдешься! Не тебе меня убивать, сам знаешь!

Король метался в своей темнице, рубил мечом, царапал ногтями, все ноги отбил. Потом затих, как зачарованный слушая мерный шелестящий присвист, почти различая немигающий взгляд желтых фасетчатых глаз:

— На ловца и зверь, на зверя — ловец!..

Тени в углу за бутылью шевельнулись, поплыли, словно паутину плели…

Фиолетовый посох принял на себя удар двух темных, как Глазницы Ночи, Мечей…

Сдавленно хрипя, ловя ртом непокорный воздух, умирая, Эй-Эй зарычал из последних сил:

— Берегись, Йоттей! Не видишь, Гостья у нас!

И померкший тусклый свет, заплутавший в узких проемах окошек-бойниц, опрокинутый взмахом безжалостно-темных Крыльев. И атака отточенных, как мысль, Клинков, знаменитых Клинков, Обрубающих Нить…