– Ты теперь отступник, что якшается с ветте, забыл, что ли? Теперь ты один из нас.

Кажется, впервые за всё время Ситрик порадовался своей неожиданной дружбе с веттирами… Но душу ещё тянуло, жгло, давило, кололо. В голове сами собой всплывали образы спокойной и сытой жизни, какой он лишился. Было нестерпимо жаль эту оставшуюся в прошлом жизнь…

Всех тех, кто уходил в походы за дальние моря, ждали дома. Матери, сёстры, жёны… Его теперь никто не ждал, похоронив и забыв. Надобно и ему суметь как-то похоронить эти ложные воспоминания о счастье, пока они не свели его с ума. Ситрик представлял, как кладёт их в землю, каждую ночь перед сном, да только они возвращались снова, как брошенная в лесу собака.

Ситрик бил землю, не в силах совладать с мыслями, что роились вокруг него. Он брал в руки нож, желая вырезать их из своей головы, но бросал его испуганно, и снова и снова с лезвия на него смотрели глаза, полные непонимания и скорби.

– Будь ты проклята, Ингрид! – Он срывался на внезапный тихий крик, пугая лесных птиц и самого себя. – Из-за тебя! Из-за тебя…

Да только не страшны ей были его пустые проклятия. Страшны они были лишь ему самому тем, что отравляли душу.

После Ситрик извинялся за свои слова, тысячи раз мысленно прося перед Ингрид прощения и представляя, как целует её руки. Всё же она ждёт его.

Она, та, кто ждёт его. Не мать, не сестра, не жена…

Она, та, из-за кого он убил друга.

Здорово было Холю. Он, кажется, совсем ни о чём не печалился и думал лишь о том, как проживёт один-единственный новый день. Может, если бы Ситрика не терзали кошмары и дурные мысли, он и сам смог бы прожить целую тысячу лет. Ничто бы тогда не тянуло из него жизненные соки.

Еды оставалось совсем немного, и Ситрику надо было растянуть её ещё на два дня. Птица всё твердила, что скоро они доберутся до большого поселения, стоящего на нужной реке. А там, если повезёт, можно повстречать купцов и отправиться с ними на лодках. Но, кажется, они заплутали. Весь день Ситрик жил этой мыслью, ненадолго позабыв о том, что кто-то призрачный идёт за ними, таясь за камнями и деревьями.

Они вышли к небольшому скалистому пустырю. Дорога уходила в леса и терялась где-то далеко. Она извивалась, и изгибы небесных путей, подобно тропам на земле, складывались из ветра и воды. Частенько принимался моросить дождь, мелко просеянный, и было неясно: всё ещё идёт он или же это туман.

Пустынна была эта дорога, поросшая ползучим вереском. Она уходила, безумная, всё выше и выше по холму, изредка спускаясь вниз, чтобы приблизиться к земле и вновь уйти к небу. Местность постепенно снова покрывалась лесом, становилась каменистой, зубастой: осколки скал торчали прямо из земли, будто кто-то громадный и медленный раззявил пасть. Дорога меж зубьев лежала плоским языком.