Против воли Ситрик мысленно снова и снова обращался к Ингрид, и имя это гудело в его голове вместе со счётом. Она вытеснила всё прочее, и губы её, глаза, как у голодного зверя, да чёрные распущенные волосы стояли перед взором. И в самом деле он всюду звал её за собой…

Да даже если бы не звал, то она бы его просто так уже не отпустила бы.

Что делала она с ним? Почему заставляла думать о себе?.. Но что делала с другими? Там, где появлялась она, всюду были страх и горе. Почему в прошлую их встречу в хлеву Бирны она была так спокойна и мягка, а теперь так жестока?

«Не думай, – говорил себе Ситрик. – Просто не думай о ней. Прекрати! Перестань! Не зови её!»

К вечеру они не добрались до поселения и вновь заночевали на безлюдном берегу. Никто больше не просил Ситрика сказывать у костра, никто не хотел слышать его голос. Иголка и та всюду следовала теперь за Хельгой, потеряв к послушнику всякий интерес. Лишь жена Одена протянула ему миску с похлёбкой с какой-то вымученной улыбкой.

– Спасибо, – как можно тише сказал Ситрик.

Он злился. Злился и не понимал, почему семья Одена так решила обращаться с ним. Разве не заслужил он благодарности? Разве не он вытащил Хельгу из кровавой густой воды, когда Ингрид, точно наигравшись, бросила её тело на дно озера?

Ему хотелось уйти прочь от людей, чтобы снова остаться одному. Хотелось покинуть даже Холя. Он смотрел поверх костра на чёрную пустоту, что изгибалась в танце горячего воздуха за спинами плотно сидящих людей. И эта тьма манила его, просила отойти от огня и лагеря, оставив свою привязанность и боль в крошечном кругу света.

Прежде он искал людей, тянулся к ним, боясь одиночества, но, найдя с ними встречу, разочаровался.

Холь молча сидел в худе, всё так же боясь проронить хоть словечко при посторонних. Даже Иголку он вывел тогда из лесу обратно к озеру, используя лишь птичий крик. И как за столько лет Холь не отвернулся от людей?

Ситрик не заметил, как задремал, и во сне его продолжала хлюпать носом Иголка да переговаривались шёпотом мужчины с матерью да отцом, поминая имя Гисмунда. В тревожном и беспокойном сне плескалась, заточённая меж берегов, красная густая кровь да шумела в ушах чистая вода реки, разбиваемая на капли и клочки неумолимыми вёслами. Та, что прокляла себя, назвав погибелью и смертью, выходила из крови озера и шла к речной воде, неся на своих волосах красную солёную отраву. Она заходила в реку, и та окрашивалась розовым. Она шла и шла, уходя всё глубже под воду, пока не скрывалась её голова. Дрогнула поверхность реки и застыла, обратившись льдом.