Он был счастлив. Покоен и счастлив.

Но счастье его было недолгим.

Ноги сами привели Ситрика к церкви, к деревянным стенам, огороженным почерневшей оградой, словно шипами, застывшими на морозе. В снежных вихрях терялись высокие крыши, похожие на башни. Ушей достигло тихое пение, обыкновенно ласкающее слух, но теперь раздражающее нутро.

Ситрик остановился у самой ограды, вперив взгляд в стены с нанесённым на них резным рисунком. Он стоял как заворожённый, взявшись зябнущими руками за ограду, и смотрел на дерево стен, точно на пустоту. Глазам было больно и слёзно, но в душе вместо раскаяния зияла пропасть. Шальная снежинка попала на ресницы. Ситрик смахнул её красной от крови ладонью и пусто вздохнул. Пропасть всё росла и ширилась, и богомолец явственно ощутил, как его, оторвав от прошлого, теперь отрывало безжалостно от настоящего. Огня белой птицы было недостаточно, чтобы вновь запалить без вспышки, без костра ровный свет, какой бывает лишь за мутным пузырём фонаря. Если бы не Ингрид…

Его мутило. Всё тело крупно дрожало, не понимая холода и противясь ему. На коже всё чудились обжигающе ледяные прикосновения Ракель. Ситрик облизал губы, надеясь вновь почувствовать вкус напитка, каким опоили его прежде, но на языке осталась лишь соль птичьей крови. Никакой сладости, слабости и тягучего желания, что будило во всём теле это питьё.

Кажется, он сполз на замёрзшую комьями грязь, привалившись к ограде, сидел на снегу, не чувствуя холода…

Кто-то нашёл его. Или ему привиделось? Был ли это человек или сгусток белой, переметаемой ветром снежной пыли? Он не понимал. Ему становилось всё хуже и хуже.

Нет, в самом деле, его поднимали чьи-то руки, но Ситрик зарычал озлобленно, вырвался, ударив протянутые ладони. В темноте люди походили на змей. Несуразных закостеневших змей, что не были похожи на изящную Ракель.

Вот бы вернуться к ней.

Ситрик добела сжал пальцы, хватаясь за ограду; его захватило странное мерзкое чувство, родное зависти и телесной боли. Мутило, тело охватила дрожь. Но отчего-то он засмеялся. Страшно и хрипло. И смех этот походил на предсмертные крики грача, чью кровь он с таким упоением слизывал с пальцев Ракель.

Но пальцы его ослабели, разжались. Ситрик упал на снег и закашлялся. Тяжело и громко, будто пытаясь выплюнуть на промёрзшую землю собственные лёгкие. По телу его шла волною дрожь, совершенно не похожая на ту томительную судорогу, что на краткий миг парализовала его тело.

С губ его потекла кровь. На этот раз его собственная, горячая, и Ситрик испуганно смотрел на то, как алые капли тонким узором ложатся на снег. Наконец его вырвало, и на землю из его рта выпала ещё одна чёрная змея, гораздо больше и длиннее прежней. Он до боли зажал себе рот рукой, боясь, что из того снова посыплются змеи. Тело перестало быть чужим и непослушным и тут же заныло, разрываемое крупной дрожью и холодом. Ситрик закричал. Сначала от страха, а после проверяя, что собственное горло подчиняется ему.