Но, похоже, переписывание прошло не так гладко. Когда я завоевал Пасгард, тамошний епископ с гордостью продемонстрировал свиток, который, по его словам, был написан писцом, жившим среди апостолов. За обычными гимнами скрывались выцветшие стихи, намного более странные как по стилю, так и по смыслу, чем «Ангельская песнь». Епископ называл их отмененными стихами, словами, больше не предназначенными для наших глаз и ушей. И все же написанное поверх не затерло их полностью: если долго и пристально вглядываться, их все равно можно было прочесть.

– Ты та, кто ты есть, – сказал я Аспарии. – Но можешь измениться, если хочешь. Можешь научиться ездить верхом и охотиться. Уверен, Видар и остальные с радостью тебя научат.

– Видар, этот дурак, сказал мне кое-что раньше. Он сказал, что, хотя мы знакомы не так давно, ему кажется, что мы старые друзья.

– Вот видишь? Ты справишься. Найдешь способ вписаться. У тебя теперь сотня лошадей. Уверен, многие захотят с тобой подружиться.

– Я отдам тебе половину, если женишься на мне.

Я улыбнулся:

– В любое другое время я, скорее всего, согласился бы. Какой дурак откажется от пятидесяти лошадей? – Я рассмеялся, и она тоже рассмеялась. – Но я не могу. Я должен изображать, что женат на Маре, иначе подвергну опасности их и себя.

На ее лице отразилось разочарование, но, похоже, она ожидала такого ответа.

– Это было эгоистично с моей стороны. Я не должна была просить тебя о таком.

Меня продолжал беспокоить ее странный акцент. Крестейский, очевидно, ей не родной, но я никак не мог распознать другой язык, на котором она говорит.

– Как ты сказала, откуда ты? – спросил я.

– Из Парама.

Похоже на парамейский, язык Аланьи и священный язык латиан. Но тот ее язык не был парамейским. Благодаря морякам из Эджаза, которых я когда-то нанимал, я слышал достаточно парамейского, чтобы узнавать его.

– А где этот Парам?

Она уставилась в пол, как будто чтобы сосредоточиться на собственных мыслях.

– Не знаю. Это был невероятно прекрасный город. Один сплошной сад. И каждый там был колдуном.

– Кто научил их колдовству?

– Марот, конечно.

– Ты знаешь какое-нибудь колдовство?

Она снова уставилась на свои руки: