Паршурам развлекался не одними розыгрышами. Он заставлял Налу говорить с людьми. Иногда он посылал ее к кузнецу, чтобы спросить, был ли импорт стали в этом году меньше, чем в прошлом, или в порт, чтобы узнать тариф на рыбу, доставляемую с гор. Или в храм, чтобы узнать, какой Бог получил самые высокие пожертвования в этом квартале. Когда наступила оттепель и плавучие дома вновь занялись торговлей, ей сказали отправиться на озера, чтобы пообщаться с путешественниками и лодочниками.

Она начинала уставать от всего этого. С учетом ее нынешних занятий Искусство Солнца становилось все привлекательней, но что она могла поделать? Ослушаться Паршурама и нарушить вачан? Это было немыслимо. Но, по крайней мере, эти работы позволили ей завести друзей от лодочника с толстой кожей до старого продавца кукурузы. Она часто сплетничала с женщиной, которая продавала корни лотоса в одном из плавучих садов на озере. Детям этой женщины тоже нравилось играть с Налой, и они доверяли ей свои секреты. Она начала замечать, что ее, по-видимому, считали заслуживающей доверия, потому что она была искалечена, невидима и не особо существовала для остальных. Ее не замечали, когда она убирала со столов, за которыми собирались посплетничать за кальяном или испить горячего касмирского чая торговцы. А когда она зашла в бордель с товарами на продажу, на нее не посмотрел ни один клиент, кроме тех, кого заинтересовали белые полосы на ее лице.

Похоже, она становилась невидимой для всего мира.

VI

– Перестань реветь.

Только тогда Нала поняла, что у нее течет из глаз. Она пристыженно вытерла слезы, шмыгнула носом и отвернулась, чтобы приготовить вечерний чай.

– В чем дело, Нала? Лук?

Склонившаяся над горшком Нала не ответила. Услышала позади себя ворчание Паршурама и, сглотнув комок, медленно повернулась.

– Мастер, сегодня День Утра моей Матушки. В этот день шаман извлек ее из земли после проведения нашего ритуала. Этот день мы, валка, празднуем как наши именины. Я не могу перестать думать о них, Мастер. Их обгоревшие тела, должно быть, съели стервятники. – Она снова шмыгнула носом. – А я сейчас здесь, учусь готовить, говорить на языках, на которые всем насрать, разговаривать с людьми, с которыми я не хочу иметь ничего общего. Они жалкие паразиты, которые жалуются на мелочи жизни, понятия не имея, на что похоже истинное горе!

– Ты закончила? – Паршурам выдернул горшок у нее из рук. – Может, хочешь чая?

Внезапно плотина внутри нее прорвалась, и слова, которые крутились в голове, хлынули на язык.

– Нет! Я взяла вачан, который не позволяет ослушаться вас, потому что я знаю, что сгорю, если сделаю это, – рыдала Нала. – Но иногда мне хочется его нарушить, просто чтобы освободиться от бесчисленных часов изучения вещей, которые не приближают меня к мести! – Нала тяжело дышала, чувствуя, как вздымается ее грудь, и боясь взглянуть в глаза Мастеру. – Мне нужно сделать что-то ужасное! Я хочу избавиться от своей боли. Иногда я чувствую, что мой гнев угасает, и от этого я злюсь лишь сильнее. Мои братья были сожжены заживо, а я все еще нахожусь здесь, играю с детьми! Я отчаянно, всей своей волей цепляюсь за воспоминания о том, как жестоко со мной поступили, но я не могу удержать эти воспоминания, когда должна думать лишь о том, много ли корицы надо добавить в ваш обед! Я не хочу, чтоб моя ярость исчезла! Я сдерживала горе стенами гнева, Мастер. Так что скажите мне, на хрен, собираетесь ли вы помочь мне свершить месть или помочь моим духам, иначе я перережу себе горло и на последнем издыхании прокляну вас!