— Ну, что там? — Полюбопытствовал Петр.

— Ничего подозрительного. Оборотень да барышня на свидании.

— Ну и славно. Давай ужо есть, а то стынет. — Петр, обжегшись о горячий панцирь, присвистнул и заерзал на табурете, но тут же с азартом принялся вскрывать раков.

Как и в прошлый раз, раки оказались выше всяких похвал — крупные, туго набитые сладковатой мякотью, пропитанные пряным отваром с лаврушкой и укропом. Аромат варева стоял над столом густым облаком, перебивая даже запах мокрых зипунов и табака. Пиво тоже было недурное — темное, с хлебной горчинкой, в запотевших кружках, с которых стекали ручейки конденсата.

Митя медленно одолевал полкружки, смакуя каждый глоток, но Петр, как всегда, наверстывал упущенное время. Пока Митя осторожно выковыривал мясо из тонких лапок, его напарник уже прихлопнул вторую кружку, шумно вздохнул и тут же потянулся за третьей, даже не вытирая рук. Вокруг стоял гул питейного заведения — где-то звякали посудой, кто-то горланил похабную частушку, а у печки дремал старый пес, изредка поскуливая во сне. Дождь за окном шелестел, будто пытался присоединиться к общей беседе.

— Вот ты сидишь тут, тянешь по капле, а все отчего? — Взгляд Петра замутился. — От сытой жизни, вот от чего. — Он икнул. Запах перегара смешался с ароматом раков.

Митя молчал. Пререкаться с напарником, пусть и навязанным, он не желал, а оттого оставалось лишь одно — слушать.

— Ты конечно смотришь на меня, как на скудоумного. А я, меж тем, поумнее тебя буду. — Петр погрозил Мите пальцем.

— Потому как детство голодное было. Не с бабкой грелся, а крутился, как мог. Вот и теперь имею кой-какие идеи. Понял?

— Само собой, — согласился бывший маг, насторожившись. — Как не понять? Ты молодец, все продумываешь. Жизнь научила.

— Да, точно, жизнь! — Петр уцепился за эту фразу. — А жизнь она — ух, какая! — Он сжал кулак так, что костяшки побелели. — Так что, как бы эта служба у Алексея Михайловича ни сложилась, у меня свои сбережения имеются. Потому что думать надо. — Он постучал себя костяшками по лбу. — Думать и кумекать. Тут отдал, там прижал, а сказал, что потерял аль истратил. И всё про запас. — Петр расплылся в улыбке, но вдруг дернулся. — Ты смотри, мне не болтай!

— Могила, — заверил Митя, прикидывая, как этому парню удается объегоривать более крупную рыбу. «Вот уж воистину — они друг друга стоят!»

— Вот-вот. Могила. А то и впрямь… — Петр молча провел пальцем по горлу. — Знаешь, засиделись мы тут. Идем, пожалуй? — Предложил Митя.

— Может, еще пива? Куда спешить-то в ту холупу? Эй, половой! Неси еще! И че там есть — снетки неси, и ухари тоже, и капусту квашену! — Заорал Петр, привлекая ненужное внимание. Несколько голов обернулись в их сторону.

Митя хотел было отвернуться, скрыться от глаз, но подумал: «А смысл? Если они все равно выманивают Серого человека, пусть видят и донесут — если, конечно, тут его люди имеются.» В последнем он был уверен почти на сто процентов.

Через пару кружек пива и тарелку жареной рыбехи с лучком Петр все-таки согласился, что пора идти. Расплатились, пошли к хозяину, что работал за стойкой.

— Славно тут, — Петр шлепнул перед ним пять рублей. — Держи, от души!

— Благодарю, господа, — улыбнулся кабатчик, вытирая руки о фартук и приглядываясь к Мите. — А вы, сударь, не журналист ли часом из «Ведомостей»?

— То брат мой журналист, а я — нет, — лихо соврал Митя.

— Жаль. Я б сказал ему, как огорчился, не увидев статью. Всю неделю покупал газеты — и зазря. — Кабатчик вздохнул. Глаза его, однако, оставались холодными и оценивающими.

— Прохиндей, — согласился Митя. — Впрочем, я ему передам ваше расстройство. Пусть исправляется. Это ведь он мне ваш кабак расхвалил, да говорит: «Раки превосходны, и люди приличные». — Митя улыбнулся. — А коли среди них есть приметный человек в сером сюртуке да лысый, так ему и вовсе кланяйся.

Кабатчик дернулся, но улыбку удержал: «Как актер на дешевой сцене».

— Много господ проходит. Всех не упомню.

— Я так ему и сказал. Слово в слово: «Не упомнит, — говорю, — господин кабатчик того самого лысого. Забудь, а он мне-ка бы увидал так пригласил бы по Александровскому парку прогуляться», но господин не девица, променады устраивать, верно я говорю?

Хозяин кивнул, и Митя кивнул в ответ. После чего, поддерживая Петра, все норовившего остаться в кабаке, они отправились вдоль Екатерининского канала в сторону Исаковского собора. Тусклые фонари отражались в черной воде, как бледные луны.

Пока не нашли извозчика, Митя прислушивался к каждому шороху за спиной, к скрипу вывесок на ветру, к далеким шагам в переулках. Оглядывался, не идет ли за ними кто, не следит ли подручный Серого человека? Тени на стенах домов казались подозрительно живыми, но при ближайшем рассмотрении оказывались лишь игрой тусклого газового света. Однако дорога была чистой — даже городовой не встретился. Лишь где-то вдалеке слышался пьяный спор, да крыса шуршала в водосточной канаве.

Погрузив Петра в пролетку, Митя устроился рядом, назвав адрес. Извозчик, старый татарин в потертом армяке, лишь кивнул и щелкнул кнутом над тощей клячей. Напарник, укачанный ездой, вскоре захрапел, развалившись на сиденье, как мешок с мукой, а бывший маг все так же оставался настороже. Мало ли как дело повернется? Впрочем, все было тихо, и до той развалюхи, где они сняли комнату, добрались без затей. Дом стоял темный и угрюмый, лишь в одном окне второго этажа тускло светила керосиновая лампа — видимо, их сосед бодрствовал.

Митя разбудил Петра толчком в бок, и вместе они поднялись в комнату. Где напарник, не раздеваясь, рухнул на кровать, распластавшись крестом и задев головой спинку так, что та жалобно заскрипела, так что Мите пришлось стянуть с него сапоги, чтоб не изгваздал все кругом. Сам же он только снял макинтош да сюртук и, положив под руку револьвер, устроился на диване, коротая ночь. Сквозь ветхие шторы пробивался бледный свет луны, выглянувшей из-за туч, рисуя на стене причудливые узоры.

Где-то за стеной кашлянули, на улице пробежала кошка, зашипев на что-то невидимое — обычные ночные звуки, но каждому из них Митя придавал значение, мысленно отмечая: «Не враг… Пока не враг…» Пистолет под подушкой казался неудобным, но необходимым утешением. «Серый человек не любит ночных визитов, — успокаивал себя Митя.»

На кровати Петр внезапно заворочался, забормотал что-то невнятное про «сундук с червонцами» и снова затих, пуская пузыри слюной в подушку. Митя вздохнул и потянулся к графину с водой — горький привкус пива и усталости не давал уснуть. За окном где-то далеко прокричал петух — фальшивый городской петух, которого держали во дворе соседнего трактира для колорита. Щелкнув крышкой часов, бывший маг глянул на стрелки, полночь, до утра еще прорва времени.

«Спи, Петр, — мысленно обратился он к храпящему напарнику, — завтра нам понадобятся все твои хитрости.» А пока… Пока можно было просто лежать и слушать, как дождь за окном перешел в мелкую морось, шепчущую что-то важное в водосточные трубы.

Митя и сам не заметил, как задремал. Его последней осознанной мыслью было прислушаться к скрипу старых половиц, но усталость взяла свое. Разбудил его шорох — тихий, как шелест крысиного хвоста по плинтусу. Еще толком не отойдя ото сна, он протер глаза и тут увидел белый прямоугольник, призрачно светящийся у двери. Конверт лежал аккуратно, будто его не просунули под дверь, а материализовали силой магии.

Сон как рукой сняло. Бывший маг кинулся к конверту, и, подхватив его, распахнул дверь, надеясь заметить полуночного почтальона. Увы — никого не оказалось, даже ступени не скрипели, выдавая незваного гостя. «Как призрак прошел», — мелькнуло в голове.

Тихо выругавшись, Митя закрыл дверь, вернулся на диван, сел так, чтобы лунный свет, пробивающийся сквозь грязное окно, позволял разглядеть детали, и осторожно, ногтем поддев край, вскрыл конверт, достал листок. На плотной бумаге с водяными знаками витиеватым почерком он увидел послание:

«Господин Демидов, жду вас завтра в Александровском парке, в полдень. Своего друга оставьте, пусть проспится.»

Подписи не имелось, но Митя и без нее знал, кто отправитель. Бумага пахла слабым ароматом дорогих духов — смесью лаванды и чего-то металлического. Что ж, в одном он был прав: у Серого человека всюду глаза и уши, а значит, не придется прозябать тут неведомо сколько времени в попытках отыскать господина без имени. «Быстрее закончим — быстрее вернусь к сестре», — подумал он, хотя слово «вернусь» почему-то резануло слух.

Митя покосился на Петра. Тот спал, как убитый, одна рука свисала с кровати, пальцы шевелились, будто ловя во сне чью-то шею. Брать его с собой и впрямь не хотелось. С другой стороны, Алексей Михайлович ясно дал понять: напарник должен проследить за выполнением задачи.

— Значит, расскажу ему обо всем утром, может, что придумаем, — решил для себя Митя и лег спать. Он отчего-то был уверен, что более их никто не побеспокоит. Так, впрочем, и оказалось — остаток ночи прошел в гнетущей тишине, нарушаемой лишь бормотанием Петра да скрипом дома, оседающего во тьме.

— Какого рожна ты меня не разбудил, а? — Митя держал кувшин, а Петр, сунув голову под струю воды (будто ему дождей за ночь было мало), пытался смыть остатки сна. — Какого рожна?