С семьей не сложилось. Возможно, правы те, кто говорит, что Калегорм уродился с искривленной душой. Возможно, просто не судьба.

Или характер виноват.

Характер у него тоже своеобразный.

Главное, что дела его давно приведены в порядок. Да и так… Он мог бы уйти и год тому, и пять, и десять. А он все медлит. Почему?

Калегорм и сам не знал.

– Теперь он выразил намерение связать жизнь с девушкой из рода, что поставлен был хранить творение Изгнанника. И ему нужна помощь.

– Это шанс?

Не для Калегорма. Он давно свои потратил.

– Да. Для Предвечного леса. То, что случилось, случилось давно и по нашим меркам, но… иные раны долго не зарастают. Мой прадед ушел к предкам вскоре после известия о смерти Балеагара… и его сын, младший брат, чье сердце разрывалось от боли, приказал забыть… вычеркнуть имена и саму память о тех, кто был виновен в расколе. Как ему казалось…

И воля была исполнена.

Ни песен.

Ни саг.

Пара строк в замшелых списках, интересных лишь весьма узким специалистам. Кажется, до Калегорма те списки судебных постановлений никто и не брал в руки.

– Он был молод. Ему казалось, что воли высочайшей достаточно. Но память не подчиняется воле, даже если это воля правителя. И каждая семья оплакивала потерю… и оплакивает по сей день. Ты сам знаешь, что любое древо время от времени теряет ветви.

И раны зарастают.

Но не все.

– Я должен помочь?

– Не должен. Это… не о долгах и взысканиях, друг мой, – не удержалась Владычица. – Это скорее о том, что…

Она замялась, не зная, как выразить.

– Эти имена справедливо будет вернуть, – произнес Калегорм, потерев грудь. – И воздать должное тем, кто заслуживает.