– Весело тут у вас, – сказала она.
Медовуха была легкой и сладкой, и почему-то вдруг в душе тоже стало легко, появилась непонятная уверенность, что все-то наладится.
Обязательно…
– Ты себе не представляешь насколько… – Маруся взяла веточку петрушки.
А гитара зазвенела по-новому, оказавшись в руках Невиды, впервые за долгое время вышедшей из тени. Волосы водянички отливали прозеленью, а с прядок капала вода, и значит, лето ей отведено последнее. Невида подняла голову и, поймав Марусин взгляд, улыбнулась. А пальцы побежали по струнам. И разве может гитара вот так, звенеть, что молодой ручеек.
– Хоровод! – хлопнула в ладоши Рада и крутанулась. – Хоровод, хоровод…
– Что… – Анна только и успела поставить тарелку на стол, как ее захватили, закружили, утянули. И Марусю тоже. Загудела, отзываясь, земля. И сила ее пробудившаяся напоила травы.
Будут зеленеть.
Будут тянуться к солнцу.
Земля, она такая, возьмет и смех, и слезы. И надежды, чаяния, страхи. Все-то, только танцуй, спеши, ступая шаг в шаг, не разрывая сплетенных пальцев.
И не думай…
Разве что взглядом можно найти того, кто тоже ищет тебя, перебирая в хороводе девиц, словно бусины в ожерелье. Пусть кажутся одинаковыми, но нужна одна-единственная, особая. И по лицам видно, что среди этих, чужих да незнакомых, есть те, кого водянички зацепили.
А стало быть, может, и сладится…
И за них радостно.
А за себя… Взгляд поймал взгляд. Маруся даже споткнулась бы… Удержали. Сохранили. И только в ушах зазвенел смех.
Они тоже видят.
Понимают…
Нет, рано думать, рано надеяться… или поздно? И когда, чтобы вовремя? Или она опять слишком много всего в голову набрала. Надо быть проще, легче… и танцевать.
Просто танцевать.