– Поверьте мне, оно того стоило. Я точно знаю, где их…

Сэмюэлу в плечо вонзается стрела.

В полной тишине он поднимает руку и смотрит на нее.

А потом начинается хаос.

– На нас напали! – кричу я.

Свет заливает землянку, когда Райленд отбрасывает ветки, создавая второй выход. Сэм перекатывается в укрытие. Я следую за ним, лук уже в моих руках.

– Сколько? – кричу я.

Сэм выглядывает из-за дерева, потом откидывает голову в приступе боли. Стрела все еще торчит у него из предплечья.

– Один на десять часов, но он движется.

Стрела вонзается в дерево в нескольких дюймах от моей головы. Я с проклятьем падаю на землю и перекатываюсь, вскидывая лук.

– Я прикрою. Давай к лошадям.

Кто в них стреляет? Я жду, затаив дыхание.

Сэмюэл отступает, и, почувствовав это, стрелок высовывает голову, быстро выглядывая.

Мой мир перестает вращаться.

Это Лиам.

Я колеблюсь, и Райленд стреляет, едва не попадая.

Человек из клана наконец-то бросается бежать.

– Сваливаем, – говорю я. – Он только один.

Я вскакиваю на ноги и хватаю Райленда за руку.

На одну колоссальную секунду в мыслях Тристана мелькает мое лицо, а потом воспоминание исчезает так же быстро, как и появилось. Это значит, что он думал обо мне, пока бежал? Или из-за меня раздумал убивать члена клана?

– Сэм попросил меня вытащить стрелу. – Он указал на свою рубашку. – Это его кровь. Ну, по большей части.

Меня слегка ведет. Я никогда не видела Лиама таким разгневанным и яростным. Это ощущалось настолько реально, будто он пытался убить именно меня. Воспоминания – это опыт.

– Ты его знаешь.

Он что, правда не в курсе, что мы с Лиамом помолвлены? Я отвожу взгляд.

– Да, хотя он не из моего клана.

Тристан кивает, но я чувствую его подозрение.

Я меняю тему.

– Спасибо, что показал.

У него сжимаются губы.

– Регулярная разведка важна для защиты Кингсленда. А теперь, когда ты…

Он серьезно хочет взять с меня клятву ничего не говорить, когда сам пришел на нашу землю?

– А вы никогда не думали просто оставить кланы в покое? – обрываю его я. – Позволить нам существовать? Не красть наше оружие и не вторгаться на наши земли. Никак не нападать…

– Мы не нападаем без повода.

– Клятые небеса, только не это.

– Нет, – говорит Тристан. – Услышь меня. Послушай по-настоящему. Проникнись с помощью связи. – Он берет меня за руку и кладет ее себе на сердце. Его искренность обвивается вокруг моих ребер, как шнур. – Мы никогда не вторгались на земли кланов, чтобы напасть на ваших часовых или остальных людей, – медленно говорит он. – Я собирался быть первым.

Я жду ощущения неправильности. Оно не приходит.

Его взгляд обжигает меня.

– Ты чувствуешь, верно? Я не вру.

Проходят долгие секунды, прежде чем я могу заговорить.

– Нет. Это значит одно: ты веришь в то, что говоришь. И это логично, ведь нападения на нас возглавлял твой отец, а не ты.

Тристан недоверчиво смеется.

– Я был его заместителем. Ладно. Тебе нужны еще доказательства?

В моих мыслях вспыхивают образы. Тристан несется верхом через лес, когда кто-то из кланов стреляет в него.

Я немедленно отторгаю воспоминание.

– Думаешь, я не могу показать тебе то же самое? – Я показываю, как бегу к краю моего двора. К моим ногам падает замученный солдат. Я кричу, чтобы принесли бинтов, и меня тошнит от ужаса, пока я заворачиваю его искалеченную руку в подол рубашки, чтобы остановить кровотечение, но с его выколотыми глазами ничего не могу поделать.

У Тристана перехватывает дыхание.

– Мы бы не стали. Это не мы. Ты, как и я, знаешь, что в лесу совсем небезопасно.

Правда.

Он снова пытается, посылает новые воспоминания. Я вижу мужчин, которые чинят высокую металлическую изгородь. Женщины плачут на похоронах.

– Прекрати, – рычу я и тру глаза. – У нас тоже хоронят. Все это идет в обе стороны.

Тристан придвигается ко мне, быстро, но слова его слетают с губ медленно.

– Нет, Исидора. Не в обе.

Правда.

– Ты показываешь мне последствия нападения, – говорит он. – Но ты не видела, кто это сделал. Не своими глазами. Не так, как я.

Я застываю, понимая, что он прав. Мы полагались на рассказы выживших о том, кто на них напал, но все они возвращались слепыми. Возможно ли, что мы винили не тех?

– Как думаешь, почему я так злюсь? – спрашивает Тристан. – Больше тридцати лет мы практически жили как пацифисты, думая, что должны быть щедрыми и подставлять другую щеку. Снова и снова. Но это не может продолжаться. Не может.

А потом он показывает еще одно воспоминание. Я вижу Фаррона и большую часть жителей города, многие из них кричат.

– Очень важно испробовать все ненасильственные методы, – спокойно говорит Фаррон, перекрывая возбужденную толпу. – Если им нужны припасы, мы обязаны сделать это ради наших павших и жизней, которые спасем, проведя переговоры об обмене. У нас есть излишки. Мы можем позволить себе поделиться.

Поделиться? Он говорит, что с нами пытались торговать? Нам пытались помочь?..

– Тогда почему этого не случилось? – спрашиваю я.

– Потому что Сараф убежден, что мы враги. Он не доверяет перемирию, поэтому предпочитает нападать и отбирать.

Я хочу поспорить, но теперь вижу, что мнение Тристана о нашей истории имеет больше веса, чем мое. Он элитный гвардеец и действующий мэр Кингсленда. Он сын Фаррона Бэнкса. Когда военное дело и политика Кингсленда обсуждались на высочайшем уровне, он был там. Но меня, как всех женщин в кланах, не допускали.

Я падаю Тристану на грудь, и он обнимает меня.

Возможно ли, что кингслендцы правда невиновны? У меня в ушах как будто ревет ветер.

– Прости, Исидора, – шепчет Тристан. – Тебе нужно было узнать правду. Твой отец агрессор. Так всегда было.

Глава 21

Глава 21

Тристан сидит рядом со мной в коридоре, позволяя мне совладать с разбитым сердцем. Я чувствую, как он пытается забрать какую-то часть моих страданий, но меня все равно переполняет гнев. Страх. Стыд. Как будто на меня обрушились все подряд болезненные эмоции, и каждая оправданна.

Я больше не могу винить Кингсленд за нашу жестокую историю, за то, что от нас отгородились, защищая все, что у них есть. А что еще им было делать? Мы снова и снова испытывали пределы их доброты.

Я вытираю глаза, безутешная оттого, что мы десятилетиями пытались красть у них. Десятилетиями нападали на них. И все потому, что считали их чудовищами, которые вредят нам. Мы вызверились не на тех людей за чужие преступления.

Единственное, что дает мне надежду, – понимание, насколько эти откровения значимы для нашего будущего. Для мира. Если кланы и Кингсленд наконец узнают правду друг о друге – что все это было огромным недоразумением, – поможет ли это завершить конфликт?

Сложнее всего будет убедить отца. В кланах женщин не пускают в политику, и даже если для меня сделают исключение, из доказательств есть только слова и воспоминания Тристана. Вряд ли я смогу передать бумаги, украденные из кабинета Фаррона. Они только укрепят мнение, что Кингсленд – это угроза.

Я медленно перевожу взгляд на Тристана. С него можно картину писать. Прекрасный юноша терпеливо ждет девушку. Я протягиваю руку, и он берет ее, наши пальцы сплетаются. Простое касание самым приятным образом укрепляет связь между нами, а с ней приходит величайшее озарение: если я отправлюсь домой даже просто объяснить все это отцу, меня выдадут за Лиама, и это только объединит кланы общей целью – напасть на Кингсленд.

Поразительно, но, чтобы прекратить войну, мне нужно остаться здесь.

О небеса. Моей помолвке с Лиамом конец.

Мне ужасно стыдно от ощущения, что напряжение покидает мое тело. От облегчения. Но потом я вспоминаю, что никогда не просила, чтобы меня выдали за Лиама, и он тоже этого не просил. Мне наконец-то можно не стыдиться, что я не смогла сохранить для него свое сердце. Я могу лишь надеяться, что он поймет. Что увидит в этом возможность найти любовь, потому что он этого заслуживает.

Мы оба заслуживаем.