Очень хотелось назвать его Златоглазкой и погладить по голове, но жизнь была дороже.

– И что ты теперь будешь делать?

Часовщик вздрогнул от вопроса, точно очнулся.

– В первую очередь – сообщу обо всём одному влюблённому трусу и зануде. В конце концов, Сейнт-Джеймс это затрагивает так же, как и Форест, – ответил он, явно делая над собой усилие. – А там посмотрим. Можешь возвращаться, Морган.

– Но…

– Возвращайся домой, – прозвучало уже не разрешение, а приказ.

В салоне “шерли” пахло весенним лугом до самого вечера.

Понедельник начался хуже некуда.

Между четырьмя и пятью часами – утра ли, ночи? – отчётливо хлопнуло окно. Морган проснулся, выругался и зажёг свет. И первое, что увидел – не распахнутые створки, не очередных незваных гостей, а маленькую хрустальную рюмку на туалетном столике, доверху наполненную тёмно-красной жидкостью, густой, как сироп.

Нежно и дразняще пахло вином Шасс-Маре.

– Это намёк, да? – вздохнул он, в упор глядя на рюмку. – Только надписи не хватает – “Выпей меня”.

Рюмка вздрогнула, и по кромке пробежала серебристая надпись:

“Не намёк, а подарок. За тебя сегодня заплатили”.

Морган хотел спросить, не Уилки ли, но вовремя прикусил губу. Часовщика своенравная хозяйка бара не преминула бы в очередной раз обозвать “ублюдком из башни”, очевидно, черпая в этом некое удовольствие. Фонарщик же не склонен был будить порядочных людей по ночам… Оставался только один вариант.

“Хотелось бы знать, что делает Кэндл у Шасс-Маре в такое время… Глупый вопрос, впрочем”.

Вино оказалось горьким и острым, как зёрнышко чили, и вырубило его с одного глотка. Рюмка покатилась по столику, но исчезла, едва сорвавшись с края; разбитый хрусталь так и не зазвенел.

…Беду он замечает вторым. Непростительная ошибка.

Горизонт полыхает алым и золотым, хотя до рассвета ещё далеко. Рождённый познать только радость, свет и любовь, вытянулся в струну у межи, где город переходит в холмы. Ему плохо.