Она другая тут: еще тоньше, выше, еще более угловатая.

…цепляется за меня крепко и отчаянно. Так она не цеплялась даже, когда ее сила только проснулась, только попала к ней.

- Все будет хорошо.

Я держу собаку за горло, давлю на нее, стягиваю, собираю в кучу ад.

Сложно поверить, что где-то там, за собачьей мордой, Элисте, ее сознание.

- Успокойся, Лис, - встряхиваю пса. – Приди в себя.

Я помню, о чем говорила Громова перед уходом сюда, но не хочу навредить, просто давлю, просто пробую загасить ад, задавить чертову тварь.

В конце концов как-то же Самаэль с ними управлялся.

- Давай, Элисте.

Но она не слушает, не слышит.

Пес только скалится сильнее, дергается яростнее, сучит лапами, извивается, рычит в ярости, пробует достать клыками и когтями.

Ага, сейчас.

Я отшвыриваю от себя тварь и придавливаю сверху, не давая подняться, хватаю за нижнюю челюсть, сжимая пальцы.

Тут он материален. Да.

Он сходит с ума от ярости и злобы, рвется, корчится, упирается лапами в то, что здесь заменяет землю. Бугрятся мышцы. Они плотные, тугие, тело твари под рукой пружинистое и горячее, плоть обжигает пальцы кислотой, вдавливается.

- Лис!

Надо надавить сильнее или…

Или просто вытащить из твари часть ада.

Я склоняюсь над бьющейся собакой, крепче обхватываю пасть, смотрю в глаза и втягиваю смерть из раззявленной пасти в себя.

Гребаный цыганский поцелуй.