Я достаю из кармана мобильник. Набираю старого знакомого. Искателя. Настоящего искателя, в отличие от меня. Того самого искателя, который когда-то давно научил меня хорошо притворяться.

- Да, - тянет в трубке знакомым прокуренным баритоном после четвертого гудка.

- Мне нужно знать, где сейчас пасется северный ковен. Время – до утра.

Несколько долгих секунд в динамике плотная, густая тишина. Клим прикидывает варианты, рассчитывает собственные возможности и задачу, которую нужно решить, ищет наиболее безопасный вариант. Он – астральщик, лучший поисковик. Найти сможет даже блоху на жопе слона.

- Будет еще до рассвета, - усмехается в итоге Клим. И снова молчит несколько мгновений. – С тебя коньяк и подробный рассказ, - и отключается.

Я коротко хмыкаю, кладу мобильник на пол и остаюсь сидеть рядом с Эли и неподвижной, бледной, почти бездыханной Дашкой. Я остаюсь ждать и вариться в собственной злости.

Убью. Убью гребаных сук.

Эли не двигается долго. Достаточно долго, чтобы я смог представить, насколько глубоко забралась Дашка, насколько глубоко сейчас сама Громова. Ее рычание то тише, то громче, иногда мне кажется, что сквозь него я слышу смех Лис. Он звучит странно, почти безумно, или в нескольких шагах от безумия. Глаза и Элисте и Дашкины все так же распахнуты, все тот же туман вокруг тела собирательницы. Дрожит и мерцает.

В какой-то момент за адом и запахом смерти – тяжелым, плотным - я перестаю различать саму Эли, собирательница будто тает, будто ускользает от меня все дальше и дальше, по капле, по крупице. Ее руки и тело теперь едва различимы за мышцами зверя. Пес становится почти полностью материальным, рычание таким громким и алчным, что я невольно вспоминаю гончих Охоты, какими они были, какими я видел их в аду, на самом дне.

Дикие, обезумевшие от крови, непрекращающегося голода, злости и безумия твари, бешеные адские псы. Самое успешное и самое провальное исчадие.

Их пасти всегда раскрыты, на огромных клыках – запекшаяся и свежая кровь, воняет гнилью и разложением, хвосты стегают по тощим бокам, лапы оставляют после себя выжженные следы, мертвую земную плоть, приговоренную вечно корчится в муках. Нет тварей яростнее и непримиримее в аду, чем остатки былой многотысячной своры.

Из какой сотни пес Эли?

Возможно, что из первой… Самаэль всегда отличался извращенным чувством прекрасного.

Я рассматриваю чудовище рядом с собой, думаю о Дашке, и моя собственная злость растет с каждой секундой.

Крови северного ковена хочется так сильно, что я ощущаю металлический привкус на языке, чувствую, как стягивает мышцы спины, как наливаются и проявляются крылья.