Я концентрируюсь не месте, в которое хочу попасть – потому что оно достаточно далеко, и мне приходится о нем думать – и мерцаю.

Все-таки почти всесильным засранцем быть очень удобно.

Пустынь – нет места более подходящего, напитанного светом и силой, более мерзкого и болезненного для марионетки. Впрочем… сам я тоже вряд ли получу удовольствие от пребывания в монастыре.

Там мощи святых, ризы, иконы, даже копия чертового гвоздя с частицей того самого гвоздя… В общем, хреново мне будет знатно, надеюсь, что Амбрелле и ее марионетке будет еще хуже, надеюсь, что она даже зайти не сможет в монастырь.

Кривая усмешка снова растягивает рот.

Главной гончей проклятой стаи придется сегодня противостоять не только мне, но и Ему, посмотрим, кто кого: Ситхи или Джедаи.

Само собой я мерцаю в Знаменский к тому самому гвоздю. Здесь сейчас пусто и тихо, только дрожит и колеблется пламя свечей, только запах мирры повсюду, как назойливая муха. Меня дергает и колет, стоит только появиться на пороге, «дыхание» трупа в моих руках становится чаще и более отрывистым, как будто ей не хватает воздуха, словно она не может вдохнуть.

Я опускаюсь на пол у алтаря так, чтобы было видно вход, сажаю мумию рядом с собой, слежу за изменениями. Кожа становится тоньше на глазах, лопается и трескается в нескольких местах, растеряв в один миг остатки влаги, тлеет и чернеет одежда. Трещины росчерками скальпеля змеятся по лицу, рукам и шее. В пустых глазницах клубится ненависть, я слышу, как стонет внутри клубок из сплетенных душ. Разными голосами, разными оттенками боли.

Давай же, тварь, приди ко мне.

Но время идет, а марионетка не спешит появляться, дерганья трупа рядом становятся однообразными и предсказуемыми, уже не впечатляют так, как в самом начале. Мне становится скучно. К тому же я не особенно верю, что у меня достаточно времени. Эли быстро поймет, что меня нет в Ховринке. Поэтому надо действовать.

Я поворачиваю голову к Алине, не уверен, что сработает, но попробовать явно стоит. Ожидание становится с каждой секундой все более утомительным.

- Прости, мне это не доставляет удовольствия, но вы связаны, и мне нужно, чтобы Кукла поторопилась, - и щелкаю пальцами.

На левой руке, действительно, с сухим, громким треском ломается мизинец. Хруст звучит эхом под сводами храма.

Здесь прекрасная акустика, органная музыка, наверняка, звучала бы просто волшебно.

Но вместо органа сейчас слышен лишь затухающий треск, почти электрический. А потом глухие удары – тело Алины падает на пол, бьется в судорогах. Дергаются судорожно голова и ноги, сильнее всего она сучит именно рукой, на которой я сломал палец, щелкают челюсти. Тело беззвучно кричит, клацает челюстями.