Краем глаза я замечаю какое-то движение слева – наверняка кто-то из служителей – и выпускаю немного ада. Он стягивается по периметру, вырастает барьером. Только людей мне тут не хватало для полноты ощущений. Не приведи Господи еще молиться начнут и святой водой поливать.

Кукла пережидает мгновение, растягивает губы в тонкую, широкую улыбку и смеется. Ее смех такой же тяжелый, как и голос. И обрывается он так же резко, как и начался.

Кукла застывает на мгновение, а потом кидается ко мне, меняясь в миг: плотнее стягивается вкруг болотно-тошнотная муть, становится более реальной, тугой, вытягивается тело, хрустят кости, рвется кожа. Что-то чвакает, хлюпает.

С ног меня сшибает огромная собака, странным образом сумевшая сохранить человеческие черты лица: сквозь коричнево-зеленую жижу виднеется часть розовой скулы, карие человеческие глаза, с нечеловеческим бешенством на дне.

Вот так.

Я не особенно сопротивляюсь удару, не стараюсь прикрыться или увернуться. Меня спиной вмазывает в дверь, протаскивает дальше. Тварь скалится и целится в горло. Мои руки вязнут в

липкой мути – теле уродца. В ней мало что напоминает главную гончую. Та была черной, как ад, больше и одновременно и сильнее, и слабее того, что сейчас давит сверху.

- Моя очередь развлекаться, темный, - рычит она мне в лицо.

Очень страшно. Ага. Проникся, прочувствовал.

Я отшвыриваю Ховринку от себя, поднимаюсь на ноги, отбрасываю тело Алины к другой стене, туда, где в ковчеге лежит гвоздь, разминаю шею.

Ну что? Понеслась?

Тварь вмазывается спиной в стену с такой силой, что по кладке ползут трещины, мелкая крошка с тихим стуком сыпется на пол, тело Ховринки оставляет после себя липкий влажный след.

Плохо, в мои планы не входит разнос Знаменского, а значит, нужно быть аккуратнее.

Я отступаю на шаг, наблюдая за тем, как гончая тут же вскакивает, мотает башкой и снова бросается на меня. Из открытой пасти на пол стекает мутной, вонючей нитью буро-коричневая слюна, с ошметками чего-то мелкого и желтушного внутри. Под кожей заметно какое-то копошение, шевеление.  

Я отступаю еще на шаг, и еще, снова и снова. Тяну время, пробую понять, есть ли под ворохом всей это дряни, душа Куклы, осталось ли от нее еще хоть что-то, и можно ли ее отделить.

Клацают звучно и гулко когти, гончая выгибает спину, почти касается подбородком пола, готовится к очередному прыжку, пока я копаюсь в ее нутре, пробуя рассмотреть то, чего, скорее всего, давно уже нет. Интересно, Игорь тоже был марионеткой, или она сожрала его, потому что смотритель посмел прийти в Амбреллу? Еще и Элисте привел.