- С добрым утречком, принцесса-на-горошине, - кривлюсь, делая шаг к кровати. – Рассказывай, болезный.

- Зарецкий! – рычит светлый и морщится. Боль пробила себе путь через туман шока.

- Потом меня поприветствуешь как надо, а сейчас я слушаю, - я отворачиваюсь от силовика, хрустя осколками, открываю шкаф. Надо бы его все-таки перебинтовать, и отправить к тому, кто сможет поставить мальчишку на ноги. А то как-то… обидно получится.  

Пока я роюсь в шкафу в поисках того, что можно пустить на бинты, Ковалевский шипит и сопит. Продолжает хранить скорбное молчание аки свежеиспеченная вдова перед могилой почившего супруга.

- Слушай, светлый, давай ты перестанешь для разнообразия строить из себя целку в борделе и откроешь наконец-то рот. Я ведь могу и не просить, - поворачиваюсь я снова к силовику, разрывая халат. Треск ткани перекрывает раздраженный ответ мальчишки.

- Это Варвара, в ней эгрегор, - цедит пацан.

- Спасибо, а теперь расскажи мне то, чего я не знаю, - приходится протянуть светлому руку, чтобы помочь встать. Очевидно, что сам он не в состоянии справится с задачей.

Через полчаса препирательств, рычания и мата мы с Ковалевским на кухне. Выглядит пацан, как звезда календаря для взрослых: кожанка на голое тело, низко сидящие джинсы, пьяный взгляд. Тряпка, использованная мной вместо бинтов, смотрится угробищным дизайнерским кушаком.

- Вот что она в тебе нашла? – вздыхает Ковалевский, подперев голову рукой, и прикладывается к остаткам коньяка в бутылке. А я кошусь на часы и стискиваю челюсти, чтобы не выругаться в голос, смотрю, как все туманнее и туманнее становится взгляд Ковалевского.

Пить он не умеет.

Может, надо было не обезболивать? Потерпел бы пока он орет. Но уже поздно, как говорится, опыт – сын ошибок трудных. Или… Вообще странно, на иных алкоголь действует не так, как на людей, у нас другой метаболизм, что понятно, так с чего его так расплющило? Предрасположенность? Из-за потери крови? Или Кукла успела помимо куска мяса забрать у Ковалевского что-то еще?

- Кукла или Элисте?

- Да обе, - усмехается болезненно пацан.

- Мою чистую душу, Ковалевский. Не отвлекайся, - щелкаю я перед его лицом пальцами, заставляя сфокусировать взгляд на мне.

- Моя душа явно чище твоей, - снова кривится мужик, - хотя бы потому, что я моложе, а значит косяков за мной меньше.

- И ведь не поспоришь. Так что произошло? – я забираю у него бутылку, отставляю на подоконник, все еще думаю над тем, куда его отправить. Можно, конечно, просто на хер, но тогда непонятно, зачем я вообще с ним возился.