Отлично, значит боль она все-таки чувствует, надеюсь, марионетка тоже почувствует, и это заставит ее шевелиться быстрее. Возможно, на самом деле проблема в том, что я погорячился и забрал Алину слишком далеко.

Я еще раз щелкаю пальцами. Труп выгибается, зависает на миг на месте, а потом оседает, снова бьется и дергается, тело дрожит сильнее, больше трещин на коже, чаще клацанье зубов. Вдохи и выдохи совсем резкие, вырываются со свистом.

- Я прекращу, как только она придет за тобой. Согласись, странно, когда душа отдельно от тела и оба живы. Ну или почти.

Следующий щелчок пальцев. И снова ожидание под глухие удары и шорох. Если закрыть глаза, кажется, что так за стенами Знаменского идет дождь, а ветер гнет деревья и тащит мусор по каменным дорожкам.

Густеет воздух, запах мирры становится сильнее, как и покалывание и уколы тонкой сеткой по коже, под ней. Он явно не доволен тем, что здесь происходит. Но я достаточно копчу это небо, чтобы позволить себе не обращать внимания на Его недовольство.

Что поделать, Отец, иногда другого выхода просто не остается. Да и пацифистом в силу Твоей прихоти я никогда не был.

Лики святых смотрят с икон с укором и снисхождением, будто спрашивают недоуменно, как падший посмел ступить в святую обитель, как посмел творить здесь подобное. Под их взглядами я еще раз проделываю все тот же фокус. И отворачиваюсь от зашедшейся в немом крике мумии. Лучше таращиться на иконы и символы Его веры, чем на извивающееся тело рядом. Мне действительно жаль, что все так, мне действительно жаль, что других вариантов нет.

Проходит еще несколько минут, за стенами храма поднимается настоящий ветер, возможно и дождь пойдет, чадят свечи в кандилах, затягивает небо тучами.

Последний раз я щелкаю пальцами. Наблюдаю за тем, как изгибается под неестественным углом нога трупа, как кости разрывают сухую кожу и брызгают мелкими осколками в стороны, из мертвого горла вырывается тихое свистящее шипение. Тело дергается так сильно, что переворачивается, безжизненные руки отрываются и поднимаются несколько раз от пола, едва-едва, но тем не менее поднимаются, пустые глазницы смотрят теперь прямо на меня, пока почти лысая голова продолжает с глухим стуком биться о доски.

Я знаю, что она меня не ненавидит, как и души внутри, как и Ховринка. Хорошо. Ненависть ребенка тем безрассуднее, чем сильнее. А безрассудство мне сейчас на руку.

Я встаю и иду к выходу.

Тварь должна появиться. Если не появится после этого, значит, я переоценил ее силы и придется перебраться куда-нибудь поближе к Москве.