Мальгрув умолк и нахмурился, потому что блюдо исчезло со стола, а руки у Штессана всё также покоились на скатерти.

— Чай, — напомнил ему Мёленбек.

— Чай? Да, чай, — великан, с подозрением глядя на Штессана, шагнул к чайнику и хлопнул пальцем по кнопке.

— Там мало, — заметил Мёленбек.

Мальгрув издал звук, означающий сомнение, но чайник из подставки вынул и понёс к мойке. Уже набирая воду, он резко повернулся в надежде поймать Штессана за манипуляциями с блюдом. Но Иахим был неподвижен.

Хлоп! Наполненный чайник зашипел, а Мальгрув, сопя, сел рядом с Лёшкой, поставил перед собой бокал.

— Ты же ел пироги? — спросил он.

— Ел, — сказал Лёшка.

— В том-то и дело, все их ели, все их видели… — сказал Мальгрув и, отклонившись, резко нырнул под стол.

Он, видимо, ожидал увидеть, что Штессан держит блюдо на коленях, но был глубоко разочарован.

— Солье, — сказал Мальгрув, обиженно выпрямляясь, — это же ты, да? Ладно, Иахим, старый мечник, он, как и я, с отбитой головой, у него по званию положено несколько раз в год сходить с ума, но тебе-то, цайс-мастеру…

— А я будто не человек, — сказал Мёленбек и ловко вывернул руку с блюдом из-за спины. — Углядел всё-таки?

— Угу, краешек, — улыбнулся Мальгрув.

Он взял два пирожка, но, подумав, добавил третий.

— Старею, — вздохнул Мёленбек. — Раньше мог рубашку с собеседника в разговоре снять, и он не заметил бы. Глаза отводил — любо-дорого.

Он повозил кружку по скатерти.

— А какие вы настоящие? — спросил Лёшка.

— А такие же, — ответил великан с набитым ртом. — Сказали, что не придуриваемся, а придуриваемся. Вот и гадай, придуриваемся мы или не придуриваемся.

— Но для чего?

— Ты подумай, Алексей, подумай, — сказал Мёленбек.