— Блин! — выдохнул Лёшка. — Если тебя возьмут в кнафур…

— Куда?

— В отряд. То сначала ты будешь сквиром, и максимум, что тебе поручат, это чужие подштанники подшивать и за старожилами щиты носить.

Тёмыч шмыгнул носом.

— Вот ты врать.

— Это везде так, — сказал Женька. — Дедовщина.

— Ты-то откуда знаешь?

— По логике.

— Тём, — Лёшка толкнул друга плечом в плечо, — я обещаю, что попрошу устроить тебе экскурсию по Ке-Омму, как только они с Шикуаком разберутся. А вообще, знаешь, я тоже психовал тут по поводу, что меня ни фига не учат…

— Я не психую, — упрямо сказал Тёмыч.

— Ты грузишься.

— И пофиг!

— Так ты слушаешь или пофиг?

— Слушаю.

— Так вот, — сказал Лёшка, — там второй после Мёленбека мужик как раз из кнафура. Я утром рассказывал. Ликурт. Ну, как наш, наверное, десятник. Или сотник. Иахим Штессан.

— Немец? — спросил Женька.

Тёмыч прыснул.

— Вот ты, Жижа! Откуда там немцы?

— Не немец он, — сказал Лёшка. — Мечник. Жилистый такой, уверенный в себе. Я ему пожаловался, что, мол, здесь у нас нет ца, а без ца я как бы пустое место, потому что только голову о стену разбить могу. С разбега. Знаешь, что он мне ответил? Что человек может менять реальность десятком тысяч способов. Если, конечно, захочет. Он сказал: стену можно снести, перепрыгнуть, перелететь, проползти или же сделать в ней дверь. Никакое ца здесь не нужно. Даже, сказал, без ца понадёжней будет.

— Зашибись, — уныло произнёс Тёмыч. — Только сам он наверняка только ца и пользуется.