— Да уж, райончик, — сказал Женька, когда до дома, в котором жила тётя Вера осталось метров двадцать.

Серые, облупленные здания сдвинулись, втиснулись в соседей оббитыми углами, будто бы настороженно присели, вглядываясь в пришельцев пыльными оконными стеклами. Поверни голову и увидишь — солнечная улица осталась за косо упавшей тенью, похожей на гильотинный нож. Вся жизнь — там.

— Ну, всё, — Лёшка стукнулся с друзьями кулаками. — Я пошёл.

— Мы можем и подождать, — не слишком уверенно предложил Тёмыч.

— Это не быстро.

— Ясно, — сказал Женька.

Впереди, в разбитых подъездных дверях дома, едва-едва, поверху, задетого солнцем, курили три или четыре крепких фигуры.

И смотрели, кажется, на них.

— Идите, — сказал друзьям Лёшка, — я, если что, сквозь стенку.

— А… ага, — кивнул Тёмыч.

— Ты уверен? — спросил Женька.

— Уверен, — сказал Лёшка.

— Мы пойдём, когда ты войдёшь.

— Я в другой дом.

— А, ну, тем лучше.

— Идите.

Лёшка махнул друзьям рукой. Сделал несколько шагов, обернулся. Тёмыч шёл назад, а Женька всё ещё стоял с независимым видом. Впрочем, те, для кого он стоял, докурив, уже скрылись в подъезде.

Мелькнуло заложенное кирпичом окно.

Лёшка поднялся наверх и знакомым, узким, рыжеватым коридором вырулил к обитым дерматином дверям с двумя кнопками звонков. «Генрих». «Пантелеева». Канарейка хрипло пробулькала в глубине квартиры.

— А, Алексей.