— Как пропал? — спросил Лёшка, покрываясь мурашками.

— Так. На звонки не отвечает.

— Совсем?

— Уже десять минут.

— И что?

— Я думаю, это оно, — сказал Журавский мертвым голосом. — Его поймали и пытают о тебе, где ты живёшь, и прочее.

Лёшка вздрогнул.

— Ты в своём уме?

— Я бы на твоём месте дома не задерживался, — прошептал Женька. — Тёмыч долго не продержится.

— И куда мне?

— К своим, в особняк.

— А мама с сестрой?

— Ну, их, может и не тронут, — неуверенно произнёс Женька. — Они же ничего не знают.

— Ага! — яростно зашептал в ответ Лёшка. — Как будто это соображение кого-то спасало! Ты вообще думай головой!

— Погоди.

Телефон дал отбой, и Лёшка какое-то время лишь растерянно слушал короткие гудки. Ну, Журавский! Тревожно, громко заколотилось сердце. Мгновенно пересохло горло. И вопросы полезли, как фарш из мясорубки. Почему «погоди»? Может, ему позвонили в дверь, и Женька пошел открывать? А что, если Тёмыч выдал не Лёшкин адрес, а Женькин, и теперь добрались до него? Но кто? Откуда? С чего, блин, вообще!

Лёшка подскочил к окну.

В пятнах света от фонарей не было никакого движения. В вечерних сумерках проступали силуэты автомобилей, горели стоп-огни, темнела кирпичная трансформаторная будка, по дорожке за ней прокатился велосипед с яркими светодиодами на спицах.

Так. Подозрительного — ноль. Лёшка отлип от окна, зачем-то выловил из кармана брошь. К ней бы костяную пластинку Штессана, монету Мальгрува и игральную кость Аршахшара, был бы полный комплект. И разложить на столе, как боеприпасы. Зачем? А нет ответа. В шкафу он выкопал старый рюкзак, сложил туда запасные джинсы и футболку, носки, только два раза промахнулся мимо горловины. Потряхивало. Пальцы дрожали.

В любом случае, думалось, вряд ли это подручные Шикуака. Здесь почти нет ца, и они не смогут в открытую шастать по городу. Значит, кто? Спецслужбы? Или что-то вроде Дозоров? Ага, в маленьком городке.