Семь? Восемь? Пол-восьмого. Почти впритык.

Он проскользнул в ванную, сцепив зубы, принял экспресс-душ из холодной, едва потеплевшей к окончанию помывки воды. Зато уж проснулся окончательно. Выскочил бодрячком, на кухне, ежась, перекусил бутербродом, чуть ли не целиком затолкав его в рот, и запил глотком холодного молока.

Новые носки. Трусы. Двухцветная рубашка-поло. Джинсы, ладно, джинсы можно и старые, боевые. Ну и куртка, лёгкая. Жарко будет, снимет.

Сколько там? Семь пятьдесят пять.

Лёшка выскочил из квартиры и дунул по лестнице, на бегу проверяя карманы: деньги, мобильник, ключи, брошь-хельманне. Вроде всё взял.

Блин, как бы с принцессой не опростоволоситься!

— Привет!

Журавский встал с подъездной лавочки. Серьезный, в свитере под горло, в тесной и потому расстёгнутой джинсовой куртке, в брюках с нашитыми карманами. Лёшка остановился.

— Ты чего здесь? — спросил он.

— Тебя жду.

— Зачем?

— Ну, проводить. Сопроводить. Чтобы ничего не случилось.

Лёшка хотел возразить, но, глядя на друга, который насуплено изучал пространство автостоянки в стороне, внезапно понял: для Журавского это серьёзно. Серьёзней некуда. Мир полон магии и чудес. И в этом мире у Женьки появился смысл в жизни.

Это, конечно, не значило, что со временем он не изменится, этот смысл, но отбирать его сейчас было бы подло.

— Ты только это, — сказал Лёшка, — охранника не изображай.

Женька широко улыбнулся.

— А Тёмыч ещё спит.

Они пошли рядом, хотя Женька так и норовил заступить чуть вперёд, видимо, чтобы в случае опасности прикрыть друга своим телом. По пути, похоже, им предполагались засады и наёмные убийцы в кустах.

— Да иди ты нормально, — сказал Лёшка.

— Я и так иду, — ответил Женька, чуть сдерживая шаг.