— Если они расскажут, как заботятся о себе, их могут наказать, — уточнил Миша.

— Вот это-то как раз и странно… Совершенно необъяснимая система взаимного вранья. Какой в ней смысл? — продолжал удивляться Ямиками. — И, кстати, Миша. А это что за место, куда мы летим? Кто здесь строил и зачем?

И Тоекуда удивился: какое торжественно-скорбное выражение приобрели сразу лица эбису.

— Наверное, это лагерь… Тут много строили… Добывали руды и плавили из них металлы… Но все силами заключенных, понимаете?

— Силами рабов? Из лагерей?

— Их никто не называет рабами.

— А в чем разница? — заинтересовался Тоекуда. — Чем ваши заключенные отличаются от рабов?

Эбису хмыкали, прятали глаза, пожимали плечами. Тоекуда понял, что нащупал какую-то неизвестную до сих пор больную точку в их психике.

Осмотр лагеря был короток — слишком уж все было ясно. Тем более, Тоекуда читал и «Архипелаг ГУЛАГ», и прочую литературу. Только одно вызвало у него вопросы — странное сооружение из лиственничных бревен высотой примерно в метр с небольшим, шириной в метр и длиной в два. Бревна в перекрытии плотно не смыкались, оставляя щели сантиметров по пятнадцать.

Разбойнички пожимали плечами, хмыкали. Даже всеведущий Миша не смог ничего объяснить. Выручил Валька, которого Тоекуда считал больше пригодным к лесоповалу и тасканию тяжестей.

— А это, понимаете… ну, наказание такое. Сажают туда человека, а холод — понятно какой. Или, скажем, летом комары. Опять же холод и мошка, если осень.

— Откуда ты знаешь про это, Валя?

— Дед рассказывал. Он в те годы лагеря прошел, все видел.

Хотелось отойти подальше от этого тяжелого места. Так и мерещился скорчившийся, умирающий человек в этом полугробу из ошкуренных лиственничных бревен.

За оградой мерзкого места все было точно такое же — лиственницы на фоне синего неба, мягкая салатная хвоя, коричневые стволики, ягель, местами пробивалась и трава.

Сели на том месте, где несколькими часами раньше Антон намеревался жарить гуся.

— А вот что мне непонятно, Миша… Ну вот, были эти лагеря. У нас ведь тоже много чего было, вплоть до лагерей, где ставили медицинские опыты на людях. Но у нас прах этих вот людей… жертв, их прах давным-давно перезахоронен. У вас, по-моему, до сих пор говорить о сталинских лагерях считается чем-то почти неприличным. А останки жертв попросту валяются в тайге и в тундре. Почему? Ведь политический строй сменился?

— Наверное, просто трудно кого-то перезахоронить. Представляете себе масштабы?! Тут же миллионы скелетов… Да еще на огромной территории. Да еще расходы…

— Если провести операцию умело и задействовать организации, которые практически без дела, — ту же армию, гарнизоны, тогда, наверное, стоимость будет не такая большая.