Наступило молчание, нарушил которое Гизельберт:

— Должен сказать, что тайком выйти из крепости можно. Существует лаз, очень узкий, и Пентакоста знает, где он идет.

Он смотрел на крест над часовней.

Ранегунда оцепенела.

— И ты ничего мне не сказал? Оставляя на меня крепость? — Она не могла бы определить, что больше душило ее в этот миг — гнев или ужас. — Почему ты так поступил? Какой в этом смысл? Гизельберт, объяснись!

Он пожал плечами.

— Ты женщина, Ранегунда. Ты можешь проговориться под пыткой, и крепость падет.

— Под пыткой? — тихо переспросила она. — А Пентакоста, значит, не может?

Гизельберт усмехнулся:

— Ее никто и не спросит. А потом, я думал тогда, что у нас будут дети, которых она могла бы спасти в победный для недругов час.

Он повернулся и пошел от сестры к монахам и воинам, столпившимся вокруг рыдающего капитана Жуара.

Ранегунда, двигаясь медленно, словно слепая, отошла от стола. В глазах у нее стояли слезы, душу давила холодная ярость. Она, сильно хромая, двинулась к берегу, но далеко не пошла и встала, всматриваясь в огромное серо-зеленое море. Сказанное все еще не укладывалось в ее голове. Ясно было одно: брат ее предал. И предал дважды, ибо скрыл от нее, что в час осады существует возможность зайти врагу в тыл или отправить гонцов за подмогой, а также сильно ослабил обороноспособность крепости, открыв тайну взбалмошному и непредсказуемому существу, вполне способному распорядиться ею во вред Лиосану.

— То был поступок, продиктованный полным отчаянием, — мягко сказали у нее за спиной.

— Что? — Она резко обернулась и едва не упала.

— Капитан Жуар понял, что ее не спасти, — пояснил Сент-Герман. — Он не вынес бы зрелища казни.

— Не вынес бы, — механически согласилась она.

Он осознал, что она потрясена чем-то другим, более для нее ужасающим, чем гибель несчастной.

— Вам что-то сказал брат?

Вопрос был задан предельно доброжелательным тоном, но из глаз ее хлынули слезы.

— Ну, полно, полно, — сказал Сент-Герман, сознавая, что на них могут смотреть, и потому держась на почтительном от нее расстоянии. — Что бы он ни сделал и ни сказал, теперь не должно иметь для вас большого значения. Пожалуйста, успокойтесь и выкиньте все обиды из головы. Вы ведь герефа, а он лишь церковник.