— И они избили тебя? — спросил брат Андах.

— Да, — был ответ.

— И потом избивали?

— Восемь раз, — сказала Мило. — А до бесчувствия — дважды.

— Вот как? — воскликнул брат Эрхбог. — А кто это подтвердит? И как нам понять, за что тебя били? Может, за нерадивость или за что-то еще. — Он прищурился, осененный новой догадкой: — Скажи-ка, ты каждый раз им сопротивлялась? Или они развратничали с тобой много чаще, чем избивали?

— Чаще, — очень тихо ответила женщина.

Брат Эрхбог возликовал.

— Значит, были моменты, когда тебе это нравилось?

— Я хотела получить передышку от боли, и только. А потом смирилась, иначе они убили бы меня.

Она замолчала и оглянулась, вытянув шею.

— Я знаю, знаю, — сказал капитан Жуар.

Брат Эрхбог решил, что услышанного достаточно.

— Вот оно! — вскричал он. — Она не сумела сохранить целомудрие! И предала и мужа своего, и Христа!

Брат Андах поднял руку.

— У нее не было возможности сохранить целомудрие, но она не предлагала себя этим мужчинам. Насильники избивали ее, не давали проходу. Она просила перевести ее на другую работу и была даже согласна убирать навозные кучи, лишь бы укрыться от них.

— Любая женщина пытается найти себе оправдание, — сказал кротким тоном брат Эрхбог. И обернулся к Ранегунде: — Женщины — вот причина грехопадения всего человечества.

Эти слова переполнили чашу терпения капитана Жуара.

— Ее можно осуждать не более, чем наших рабынь, — заявил он. — Их ведь не считают преступницами, когда мы их берем, не порицают, не топят.

— У них нет мужей, — возразил брат Гизельберт. — Семейный раб — это звучит смехотворно. А стоящая здесь женщина замужем. Она не просто сожительница, а супруга.

Сент-Герман скорбно покачивал головой, наперед зная, что монахи добьются победы. Воздух вокруг уже словно сгущался, образуя смертоносное жало, и острие его приближалось к Мило. Он с тревогой посматривал на Ранегунду. Та сидела в несвойственной ей позе: с неестественно выпрямленной спиной и низко склоненной, словно придавленной тяжким ярмом головой. Капюшон плаща был откинут, узел волос чуть сместился, оголяя затылок и шею, что делало ее трогательно беззащитной. Сент-Герман еще раз вздохнул.