Беренгар неприметно для всех кусал в ярости губы. Он сидел, сложив на груди руки и придирчиво склонив голову, показывая тем самым, каким тяжким испытанием для его нежного слуха являются вокальные упражнения чужака. Но делать это было весьма нелегко, ибо его поневоле завораживали и звучный голос певца, и уверенное искусное обращение с цитрой, и чарующая мелодия исполняемой им песни. К тому же сын Пранца был образован и знал латынь. Возможно, не в совершенстве, но все же достаточно, чтобы понять, о чем поет Сент-Герман.

О чем поет иноземец, понял наконец и брат Эрхбог.

— Что за кощунство! — возопил он, брызжа слюной и тыча в исполнителя пальцем. — Этому человеку не подобает тут находиться! Он нечестивец! Он воспевает праздность, похоть, бесстыдство! Ни один добрый христианин не должен внимать ему, дабы не осквернить свою душу! Он прославляет грех!

— Что прославляет? — спросила Винольда, которая, как и большинство обитателей крепости Лиосан, абсолютно не знала латыни.

— Да, — вызывающе улыбаясь, поддержала ее Пентакоста. — Растолкуйте-ка нам, о чем он поет.

— О грешном, о сугубо мирском, — отозвался брат Эрхбог. — Большего я не могу вам сказать. Все, о чем он поет, непристойно.

По залу пронесся невнятный шепот, но никто не осмелился оспорить монаха. Никто, кроме самого певца.

— Эту песню сочинил один мой друг, человек очень известный и очень достойный, — хладнокровно сказал Сент-Герман.

— Да? — удивился монах. — Все равно он бесстыдник!

— Позвольте ему закончить свое выступление, достойный брат, — спокойно произнесла Ранегунда. — Ведь слова в песне латинские, и никто, кроме вас, их тут не понимает. К тому же он иноземец, не удивительно, что его песни не походят на наши. Пусть допоет.

— Конечно! — воскликнула Пентакоста, похоже, впервые за время своего пребывания в крепости согласившись с золовкой. — Ничего страшного не случится. Пускай допоет.

Спорить с первыми дамами крепости брату Эрхбогу не хотелось, да и резоны их были достаточно основательными, но он все же счел нужным сказать:

— В песне этой воспевается ночь, а ночь — время демонов и мертвецов. — Он истово перекрестился. — Но, как тут было сказано, этот человек и впрямь иноземец. — Сухой палец монаха описал в воздухе замысловатую линию, а глаза опять отыскали певца. — Пусть допоет, но сочинителя песни следует привести к вере Христовой, дабы он чистосердечно покаялся и ничего подобного более не писал.

— Уже не напишет, — заверил Сент-Герман. — Как это ни прискорбно, он умер, и, признаться, довольно давно.

Услышанное несколько смягчило монаха.