[Вилли] никогда не узнает нежных прикосновений женщины, или радости первой любви. Он никогда не узнает того умиротворения, когда держишь на руках маленького сына. Никогда не прочитает величайших книг, не увидит величайшие города мира. Он больше не увидит рассвета и не ощутит капель дождя на своем лице…

Другие содержат размышления о самоубийстве…

Теперь я убежден, что истинный покой придет только с концом жизни. Дайте же мне проснуться от этого кошмара… от этого короткого, бессмысленного кошмара, полного борьбы и утрат. Бесконечных потерь. Все, что я люблю, рано или поздно окажется по ту сторону, на стороне смерти. Дайте же мне сил покончить с этим.

А временами и слепая ярость…

Я хочу видеть лицо этого трусливого Бога, который рад чужим страданиям! Который рад, когда гибнут дети! Крадет невинных сыновей у матерей и отцов! О, дайте мне взглянуть ему в лицо и вырвать его черное сердце! Дайте низвергнуть и его, и всех его демонов!

xxxxxxx

Были приняты меры, чтобы перевезти тело Вилли в Спрингфилд, где его должны были похоронить рядом с домом Линкольнов. Но Линкольн не мог вынести мысли, что его маленький мальчик уедет так далеко, и в последний момент принял решение оставить его в Вашингтоне, в склепе, до конца своего президентского срока. Два дня после похорон (на которых убитая горем Мэри не решилась присутствовать), Эйб постоянно возвращался в склеп, всякий раз приказывая открыть крышку гроба.

Я сидел возле него, как сидел вечерами у постели всю его краткую жизнь; в глубине души ожидая, что он проснется и обнимет меня — так высоко было искусство бальзамировщика; он казался просто спящим. Я оставался возле него на час и более, тихо говорил с ним. Смеялся, когда рассказывал о его первых неожиданностях… о его первых шагах… его особенном смехе. Рассказывал, как всегда любил его. Когда время выходило, и крышка гроба ложилась на место, я плакал. Я не мог вынести мысли, что он останется здесь, в холодном, темном ящике. Один, и я не мог помочь ему.