– Ну, вот. Пришла пора прощаться с детскими фетишами, – пробубнил он. И снова зябко поежился.

Тот конец флейты, куда совсем недавно дул Крысолов, вдруг поднялся и бессмысленно качнулся из стороны в сторону.

«Как голова слепого червя», – подумал Лже-Дмитрий.

Затем инструмент начал извиваться, словно действительно был живым существом,

(– Сам отдашь! Сам, – выдавил Лже-Дмитрий, даже не различив незнакомых интонаций в собственном голосе.)

хотя больше всего флейта сейчас походила на обрубленное щупальце. Теперь Лже-Дмитрий смотрел на нее, плотно сжав губы. Флейта не только конвульсивно извивалась, она удлинялась. Флейта начала расти.

***

Миха-Лимонад достиг двери и остановился.

– Будда! – позвал он шепотом.

Молчание… Но… Миха различил его природу. Оно было другим. Не таящееся злобное молчание дома. А… как будто кто-то, беззащитный, боится поверить, боится, потому что очень долго ждал и обманывался в своих ожиданиях.

– Будда! – повторил Миха и почувствовал, как бешено заколотилось сердце. И этого словно хватило, волна ужаса вдруг отпрянула, отшатнулась назад.

– Будда! Ты ждал все это время… Прости! Ждал, пока мы там все занимались собой! Прости… Пока мы самодовольно пытались забыть, хотя ничто не забывалось…

– Миха? – вдруг прервал его недоверчивый шепоток.

– Будда, – голос Михи дрогнул. – Да, Будда, – тихо подтвердил Миха-Лимонад, чувствуя, что здесь, в этом темном месте у него от нежности кружится голова.

– Нет, это не ты. Это дом. Меня опять обманывают.

– Послушай, это я, Плюша. Икс и Джонсон, мы… Я только должен понять, когда пора… когда я найду тебя…

– Дом… – но теперь это прозвучало не так твердо.

Миха знал, что у них совсем нет времени, и он отчаянно ждал, и эта темная тишина вокруг тоже ждала.

– Икс сказал, что я пойму, когда пора, – снова попытался Миха, – но только…

– Скажи что-нибудь, – вдруг потребовал детский голосок из-за двери.