– Покажи нам то, что делал Табби в кадре!
– Ты – единственный, кто видел эти фильмы, – поддерживает требование Чарли.
– Но я же не актер. Я не смогу повторить за ним.
– Любой хороший лектор – в чем-то актер.
Я собираюсь сказать, что из меня и лектор, и актер – никакие, но тут кто-то, чье местоположение в зале я не определил, жалуется:
– Мы еще не смеялись. Нам сказали, что мы посмеемся.
Чувствуя, что всем им наплевать на мои попытки быть серьезным, я готов вскипеть. Ну и ладно. Не получилось развлечь их россказнями – пусть. Пусть они получат то, что хотят. С меня слетает всякая спесь – очень маловероятно, что я встречусь с кем-то из них снова, да и потом, в чем они смогут меня обвинить? В том, что стендапер из меня плохой? Моей карьере кинокритика это ну никак не навредит.
– Что ж, смотрите! – объявляю я, и эхо, подбадривая, вторит мне. Итак, что же выбрать? Что-нибудь попроще. – «Табби против телефонисток»! Табби просит связать его с каким-то конкретным человеком, и когда тот отвечает – он только смеется! Мы, конечно, ничего не слышим, фильм-то немой, но когда герои слышат его, тоже начинают хохотать и не могут остановиться.
– Все еще болтаешь? Показывай!
Меня смущает не столько неспособность вычислить говорящего – слова будто сказаны дублером, сокрытым где-то за рядом неподвижных лиц, – сколько отсутствие эха. Возможно, я стою на таком месте, откуда только мой голос резонирует – не могу припомнить, было ли эхо, когда говорил Чарли. Что ж, если все они хотят тишины – проще простого. Я достаю мобильник, прикладываю к уху и начинаю беззвучно смеяться.
Никто не отвечает даже тогда, когда я злобно вскидываю голову и подаюсь всем телом вперед, лишь мимикой и жестами передавая сообщение. С тем же успехом я мог бы добиваться реакции от неподвижных ангелов в окнах. Царящая вокруг тишина будто высасывает из меня энергию, лишает способности взаимодействовать с публикой. Я склоняюсь к левой стороне голой сцены в надежде на то, что действием этим как-то передам тот факт, что получаю звонок от Табби. Если я брошу телефон и бухнусь оземь сам, сподобятся ли они на смешок-другой? Мои выходки оставляют их безучастными, сколько бы яростного беззвучного веселья, заставляющего болеть растянутые губы и напряженные десны, я ни источал. Звук, похожий на приглушенное хихиканье, статичен – помехи от мобильника, не более. Никого я тут не насмешу – и это уже совершенно очевидно. Если аудитории наплевать на мои потуги, это ли не повод остановиться?
– Ну вот и все. Лучше у меня не выйдет, – говорю я. Вернее,