– Всему виной джетлаг. Я торможу. Голос мой точно, – пытаюсь отшутиться я, но проку от таких шуток – ноль, коль скоро глотка моя ушла в глубокий отказ. Я сую мобильник в карман, так и не заглушив насмешливый бессловесный гул, который явно не может быть просто помехами. – Кто-нибудь видел мой голос? – я уже умоляю, но не издаю ни звука: я даже не могу понять, произношу ли слова или просто невесело насмехаюсь над собственным положением; и тогда начинаю скалиться. – Он где-то здесь, – говорю я (пытаюсь изо всех сил сказать) и гляжу на Трейси, как будто в происходящем есть его вина… или он чем-то может помочь. Я все еще давлю из себя слова, когда в качестве награды слышу наконец шум – хоть и не тот, которого столь отчаянно жду. Чарли начинает смеяться.

– Я закончил выступать! Я задолбался! Я могу говорить! – Даже если мне удается произнести все это, вряд ли я смог бы расслышать собственные слова за его гоготанием. Улыбка Чарли столь широка, что вполне может превзойти мою. Он хватается за бока, будто пытаясь выдавить из себя еще больше смеха – и да, как так выходит, что звук порождает столь сильное эхо? Из-за моего смятения и судорожных попыток заговорить я не сразу понимаю, что все остальные присоединяются к нему.

– Да хватит! Я отказываюсь развлекать вас дальше! Баста! – Кажется, их забавляют именно мои потуги – и сопутствующее жалкое зрелище. Столь много веселья, столь много зубовного блеска – даже чинные оконные ангелы в своих просторных одеяниях выглядят повеселевшими. Нога Трейси соскользнула с уступа, и, обхватив ее, он весь сощурился от приступа смеха.

– Заткнись! – пытаюсь сказать я ему и всем остальным. – Я сказал, все! Достаточно!

Я стал осёл! Хвоста почал! Не уверен, что вышло именно так – невозможно понять из-за шума и гама. Звуковая мешанина воцарилась не только в моей голове – кажется, я теряю контроль над языком. – Хват и змеянцы! Зад книксен сьвсе! Хар ошшшш! – Все эти слова вдруг кажутся мне абсурдными интертитрами, и я всерьез начинаю бояться, что отныне, с этого момента, все мною сказанное будет автоматически превращаться в абракадабру, абру-кадабру, а-брак-ад-абру, брак ада, бру.

Ну разве я не должен хохотать сам, когда столь заразительно это делают другие? Чем я хуже? Куда делись мои слова? Я должен смеяться – делая глубокий вдох, такой, что глаза лезут из орбит, я откидываю голову назад и хриплю, не ведая, слышит ли меня хоть кто-нибудь. Внутри головы звук – несколько наигранный; но я определенно перекричал Трейси – его руки перестали сжимать бока, распластавшись ладонями кверху по скамье. Его лицо одержимо решимостью перещеголять меня по части оскала – и я чувствую, что это меня лишь распаляет. Теперь, когда мне удалось засмеяться, получится ли у меня остановиться? Все мое тело дрожит, будто в конвульсиях, и моя челюсть так болит, я боюсь, что не смогу закрыть рот. Прижимаю пальцы к щекам и пробую насильно захлопнуть его, используя большие пальцы как рычаги – но от истерики низ лица окаменел. Я должен перестать думать о смехе – такое впечатление, что если я продолжу, то навсегда потеряю способность мыслить по-человечески, нормально и связно.