После душа я не медлю. Хочется задержаться у зеркала и проверить, не прилипла ли к лицу дурацкая улыбка. Правда, от времени мне не до смеха. Оказывается, до завтрака еще целый час. Одевшись, я проверяю почту. Банк молчит, Вилли – тоже. Даже Двусмешнику нечего сказать. Выйдя из Сети, я направляюсь к окну. Площадь пуста, потухшая ярмарка вызывает во мне чувство, что Рождество прошло без меня. Самая верхняя кабинка колеса обозрения покачивается, как колыбель. В ней никто не катается. Никто чересчур толстый и чересчур бледный не следит оттуда за мной. Вроде как что-то лежит на сиденье, но отсюда никак не разобрать, что это, и я просто напрягаю глаза до легкого помрачения. Там, у окна, я и стою – до тех пор, пока новая порция веселья из коридора не предупреждает меня, что в самом деле пора на завтрак. Пока я буду болтаться без дела, кто за меня будет этим самым делом заниматься?

В зеркальных стенах лифта отражаются десятки моих понурых рож, но, даже взглянув на себя украдкой, никаких подозрительных усмешек на своем лице я не замечаю. Столовая находится на цокольном этаже и оформлена под средневековый зал: щиты на стенах, скрещенные мечи, украшенные гирляндой. Я сажусь в самый конец массивного длинного стола, и официантка сразу приносит мне кофе. Ее черно-белая униформа в здешней обстановке напоминает платье старого покроя. Завтрак – небывало обильный и сытный, а в лифте я показался себе чересчур упитанным. Вот это уже плохо – что хорошего принес лишний вес Чарли Трейси? Съев рулетик и пару кусочков ветчины с камамбером, я запиваю все кофе и поднимаюсь обратно в номер.

Ключ-карта, вестник иной эпохи, срабатывает с третьей попытки. Я пакую чемодан и волоку к лифту, дав себе обещание поменять эту рухлядь, когда в следующий раз соберусь в путешествие. Вестибюль отеля возвращает меня из эпохи роскоши в эпоху унылого модерна, и я расписываюсь у равнодушного регистратора за свое пребывание. Когда выхожу из отеля, такси сразу распахивает передо мной дверь. Бросив последний взгляд на колесо обозрения, я сразу подмечаю верхнюю кабинку. Она покачивается, будто в некоем прощальном жесте, но, вне всяких сомнений, пуста.

Водитель нем, как мороз, выбеливший тротуары вокруг. Возможно, чаевые, которые я ему дал, когда он вытащил мой чемодан из кабины, едва привстав с сиденья, не стоили даже лишнего вздоха. На какие только ухищрения я ни иду, чтобы транспортировать этот дурацкий короб через дорогу к красноватому фасаду университета и дальше, по мощеным тропкам, окруженным островками подернутой инеем травы. К тому времени как я добираюсь до библиотеки, пальцы нещадно дрожат – то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от всего сразу.