Можно было подумать, что это искусство отображало демоническую природу самого общества.

Решетка перед капищем блестела, и на ней можно было разглядеть стилизованные изображения кальмаров, развернувших веером свои щупальца; при этом возникла сложная сплошная сеть извилистых, перепутанных линий, асимметричная и в то же время гармоничная. Возвышавшееся на заднем плане святилище охватывал столб жесткого холодного света.

Витые колонны, намекавшие на морские волны и одновременно на морскую живность, поддерживали огромную плиту черного с зеленоватым оттенком базальта. Под плитой вокруг алтаря из розового мрамора размещались четыре статуи. Не успел я хорошенько рассмотреть их, как мой взгляд остановился на идоле, очевидно, языческом божестве, которому было посвящено капище. От статуй у меня сохранилось впечатление, что они изображали или стоящих на хвостах рыб, или людей в чешуйчатых костюмах, похожих на рыб. Угрожающе наклонившись вперед, они держали перед собой массивные дубины с вделанными в них осколками черного вулканического стекла. Но я уже сказал, что мое внимание было поглощено изображением божества.

Идол, высеченный из того же черного с зеленым отливом базальта с редкими золотистыми глазками, сидел на корточках. Его голова выглядела как масса перепутанных щупалец. Наклонившись вперед, он протягивал к зрителю короткие лапы с длинными кривыми когтями. Над его спиной торчали широко развернутые крылья летучей мыши. Я подумал, что его сознательно хотели оставить в тени нависающей плиты, опиравшейся на четыре винтообразные колонны, но исходивший от этих опор слабый свет все же высвечивал его уродливую фигуру. Идол был отвратительным, подлинным воплощением зла и его странной власти над людьми.

Свет погас, как перед этим, и я остался стоять, прижавшись лбом к стеклу, погруженный в странное оцепенение…

Нарушили мой сон с открытыми глазами чьи-то слова. Оказывается, это Квентин громко молился вблизи от меня, опустившись на колени и закрыв лицо руками. Мне пришлось совершить усилие, чтобы вернуть себе способность к членораздельной речи и присоединиться к Квентину. Но едва я начал говорить, повторяя слова надежды и просьбы о прощении, мне показалось, что рука, злобно сжимавшая мне сердце, наконец ослабила хватку.

Тем не менее я с трудом отвернулся от иллюминатора, оторвавшись от жуткого зрелища, и отошел к середине помещения. Квентин присоединился ко мне с опущенными глазами и продолжавшими повторять молитву губами. Вернувшись в кабинет, я поспешно схватился за криптограф. Подвешенная к своду фара заморгала оранжевым светом, ее лучи завращались, и третий иллюминатор бесшумно закрылся.