Триггер на профессора пока еще никак не подействовал, а вот мои намеки — да. Гость покосился на пустой заварочный чайник, явно пытаясь вспомнить, сколько кранов было в кухне.

— Да не тревожьтесь вы, профессор Тербер, — утешил я. — Как вы совершенно верно подметили, болезнь почти исчезла, во всяком случае в той острой форме, которая была у Пикмана. А вот ослабленная форма, которая была у вашего деда… не исключаю, что ею и сегодня можно заразиться… но велика ли важность, если на то пошло? У вас, вероятно, станут вызывать фобический страх подземки и подвалы, ваша высотобоязнь усилится, но с такими проблемами люди обычно справляются. Единственное серьезное неудобство, учитывая ваши обстоятельства, состоит в том, что вы, возможно, перемените отношение к своему хобби… и к своей работе. Как это случилось с Джонасом Рейдом, верно?

Но профессор Тербер уже не смотрел на меня. Он пристально рассматривал что-то у меня за спиною — картину, которую, понятное дело, принял за работу Пикмана. Гость по-прежнему считал, что это Пикман, и гадал про себя, насколько легкий страх и отвращение, ею вызванные, могут усилиться при правильном воздействии. Но биохимия — это только основа; чтобы страхи выросли и созрели, их нужно питать и подкармливать сомнениями и намеками. Пикман это понимал, и Лавкрафт — тоже. На самом деле если основа у вас подходящая, то не важно, насыщать ли страхи ложью или правдой, но правда куда более артистична.

— Вообще-то, — сообщил я, — когда я сказал, что знаю, кто написал эту картину, я не имел в виду Пикмана. Я имел в виду себя.

Профессор так и впился глазами в мое лицо, ища предательские стигматы.

— Вы ее написали, — безжизненно откликнулся он. — В Бостоне? В двадцатых годах?

— О нет, — покачал головой я. — Я написал ее здесь, в ущелье, примерно лет двадцать тому назад.

— По памяти? — вскинулся гость. — С фотографии? Или с натуры?

— Я же сказал вам, что никаких фотографий не существует, — напомнил я.

Гипотезу насчет памяти я опровергать не стал; профессор же не всерьез это предположил.

— То есть вы все-таки являетесь носителем рецессивного гена, так? — спросил Тербер: ученый-рационалист в нем все еще не сдавал позиций.

— Да, — кивнул я. — И моя жена тоже, как ни странно. Она была австралийкой. Если бы я только знал… но, видите ли, в ту пору я знал только про колдовство, а знанием это не назовешь.

Профессор открыл было рот, но тут же снова стиснул зубы. Как ученый, он следовал логике — но, как ученый, он нуждался в подтверждении. Наши глубинные страхи всегда нуждаются в том или ином подтверждении, но как только оно получено, пути назад уже нет… да и пути вперед тоже, в каком бы то ни было смысле. Подтверждение получено, пазл сложился — и наше преображение завершилось.