Возможно, на эту мысль меня навел просмотр этой жалкой адаптации «Алой Буквы», но сомневаюсь. Больше всего в романе Готорна меня цепляет отказ Эстер избежать последствий своего решения. Она сделала выбор и готова принять любой результат. Она знает, что может сбежать, но побег покроет ее позором. Эта черта характера Эстер больше всего раздражает меня как феминистку. Мне хочется сказать: «Стой, ты что творишь? Разве ты не понимаешь, что своими действиями лишь поддерживаешь этот извращенный режим? Ты вправе уйти – так иди же!» Но она остается, как будто оставшись, обретает силу над тем, что с ней случилось. Ты не подумай, я не говорю: «Господи, меня ждет то же, что и Эстер». Я заговорила о ней, потому что чувствую схожесть наших побуждений. Я бы очень хотела сказать тебе, что стояла у входной двери с ключами в руке или даже успела сесть в машину и съехать с подъездной дорожки. Это бы добавило драматизма. Как будто я изо всех сил старалась убежать от грядущего. Но нет. Ключи и сумка остались лежать на столике в прихожей. А я слила воду с кастрюли, положила пасту на тарелки и полила ее соусом.

* * *

Что до Роджера, то я не была уверена, но готова была поспорить, что он целый день проведет за своей картой. И даже если все девять листов, из которых она состояла, были переполнены его записями, буквами, цифрами, оккультными символами черного, синего, красного, зеленого, фиолетового и золотого цветов, то все, что он видел, – это оставшиеся незаполненные места, которые ни я, ни ты не смогли бы даже заметить, но для него они были похожи на широкие поля, на ледяные покровы, уходящие за горизонт. Он еще не закончил исследовательскую работу, еще не собрал все факты. Он три раза перечитал свои последние покупки. Эти книги он уже выучил наизусть. Ему даже не надо было их читать: он водил взглядом по страницам в поисках информации – фактов, связей между событиями, – которые ускользнули от него при первом прочтении. Времени было мало: я видела горы Асмаи над домом, Тед был близко.

Какое, должно быть, он испытывал облегчение, когда его взгляд цеплялся за новую информацию. Заклеймив ее в своей голове, он бросался к карте, словно пророк, получивший откровение от Бога. Как только все детали были занесены на бумагу, он отступал и любовался своей работой, не помня себя от радости оттого, что сумел скрыть часть непрощающей белизны бумаги. Бросил бы он взгляд в самый центр своей конструкции? На приклеенное серебряное зеркальное окошко? Я представляю себе, как он изо всех сил старался не смотреть туда, но потом все-таки ловил свое отражение. Что еще он видел в зеркале? Видел ли он фигуру в куске зазеркального офиса? Оборачивался ли, прошептав имя своего сына?