В перерывах между вылазками я постоянно сталкивалась, так сказать, с фотографиями Теда, которые развесила по всему дому, – казалось, с того времени прошло лет десять. Сначала в прачечной, куда зашла с намерением разобрать гору грязной одежды, сваленной на пол. Пока Роджер вспомнит о стирке, мне уже будет не в чем ходить, поэтому я как могла отделила цветное от белого и включила стиральную машинку. Я не взяла с собой книжку, чтобы почитать, пока машинка пыхтит за работой, да и журналов нигде не валялось. Поэтому я коротала время за раздумьями, решая, хочу ли подняться на второй этаж или же насладиться прелестями дневных телепрограмм в гостиной. Вот тогда я и увидела фотографию Теда.

Я совсем забыла про нее. Как только ее увидела, то вздохнула и, покраснев, отступила, как будто меня застали за подглядыванием. Я помнила эту фотографию. На ней Тед был в пуштунском платье, том же самом, что носили люди, с которыми он воевал, и с книгой «Холодный дом» в руках. Почему я принесла эту фотографию в прачечную, а не повесила на стену у, скажем, кабинета Роджера? Загадка. Я наклонилась ближе, чтобы рассмотреть фотографию – осторожно, как будто не хотела ее потревожить. На лице Теда было выражение человека, корпящего над трудной, но полезной задачей. Как тяжело ему было читать Диккенса? Дочитал ли он книгу до конца? Раньше я об этом не задумывалась. Да и как бы я узнала ответ на этот вопрос? Может, стоило спросить у его друзей? При взгляде на фотографию мне показалось, что Тед очень похож на определенный тип студентов подготовительных курсов: такие студенты лет на десять-пятнадцать старше остальных первокурсников; такие студенты успели посмотреть мир и теперь пришли за знаниями. И надо отдавать должное тем, кто пытается расширить свой кругозор – особенно, черт возьми, чтением Диккенса. Что там Тед написал на обороте? «Даже здесь мне не скрыться от него»?

Стиральная машинка урчала и тряслась, и тут я услышала слова Роджера: «Молодой человек, всё лучшее, что должно было быть в тебе, стекло по ноге матери». Как будто он стоял в прачечной вместе со мной. «Пусть душа твоя не знает покоя даже после смерти». Ему вторил другой голос, принадлежащий той штуке в камере, Дому – Дому, который построил Роджер, так сказать. «Кровь и боль», – прошептал голос, и слова расползлись по комнате. Я отвернулась от фотографии и вышла из прачечной, чтобы забыться в дурацких картинках на экране.

«Кровь и боль», – звенело у меня в ушах, когда я стояла на кухне несколько часов спустя. Есть же такие вещи, с которыми заключаешь заветы? Как там говорят священники во время мессы, во время освящения Святых даров? «Ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета»? Пьешь кровь – включен в сделку. Так вот боль была частью сделки; без боли не может быть и крови. Боль подтверждает саму ее подлинность.